«Ты у меня мудрец! — сказала Верочка Воркуева. — С тобой не поспоришь».
И почему-то на память ей пришел старый дворник, который недавно умер и которого хоронили с оркестром за счет ЖЭКа.
«Ты чего так загадочно улыбаешься? — спросил у нее Тюхтин. — О чем задумалась?»
«Так, об одном человеке…» — ответила Верочка Воркуева.
«О Бугоркове?»
«При чем тут Бугорков?! Я о дворнике нашем вспомнила, о дяде Феде. Он однажды окурок с земли поднял и говорит: „За это четвертовать надо!“ Я испугалась ужасно. Лицо у него оспой изрыто, носик плоский, глаза злющие, а голос как у злодея какого: „За это четвертовать надо…“ Мы его ужасно боялись и ненавидели, потому что он все наши каталочки ледяные разбивал… Мы накатаем, а он разобьет. Такой противный был, а какая чистота всегда вокруг дома! Зимой сухо, а летом он из кишки все польет, а в любую жару, в зной у нас зелененькие газоны и земля-сырая».
«И все?»
«И все… А что еще-то? Разве мало? Такие люди живут, а от них вроде бы одни неприятности. А умер такой человек — и понимаешь, что он людям только приятное делал всю свою жизнь. А когда жил, никто как будто и не замечал ничего».
«Что-то я не пойму твоих обобщений. Это я, что ль, неприятный, делающий приятное?.. Так, что ли, надо тебя понимать?»
«Какие обобщения? Я никаких обобщений не делаю… При чем тут ты? Ты про вещи говорил, а я сразу про дядю Федю вспомнила — и все… Чистый тротуар — это ведь тоже вещь… Вот и все…»
«Ох хитра! Ох хитра! — сказал Тюхтин с усмешкой. — Бежала козочка по мосточку, слизнула козочка листочек… Так я и поверил тебе!.. Признайся уж, что ты меня с дворником тем сравнила. — Я ведь йе обижусь, глупая… Ведь каждый человек в каком-то смысле дворник, у каждого свой двор или дворик, квартира, комната. Я свои ботинки чищу, которые сделали другие люди, а он тротуар чистил, который тоже настелили другие… Верно? Так и каждый из нас, если, конечно, есть уважение к чужому труду».
«Честное слово, я ничего и в мыслях не держала!» — радостно призналась Верочка Воркуева.
Своего мужа она считала очень умным человеком и удивлялась порой, как легко и просто умел он рассуждать о той обыденной жизни, в которой, казалось бы, нет и не может быть ничего интересного. Он словно бы всякий раз каким-то чудесным и непонятным образом делал из мухи настоящего слона, поражая Верочку, которая, в общем-то, с детства привыкла смотреть на муху с тем пренебрежением, какого заслуживало это вредное насекомое. А Тюхтин с легкостью необыкновенной доказывал ей, что это вовсе не муха, а слон. И что самое удивительное — она легко соглашалась с ним, ей даже приятно было сознавать, что она до сих пор заблуждалась в своих отношениях к мухе, которая на самом-то деле — огромный, добродушный и очень сильный слон. А мух как будто и вовсе не было, не было в жизни ничего такого маленького и незначительного, на что не стоило бы обращать никакого внимания. Тюхтин незаметно ввел и ее в мир совершенно новых, незнакомых ей чувств, заставив полюбить то, к чему она раньше относилась с пренебрежением или равнодушно.
Он совсем иначе измерял этот мир, чем это делала сама Верочка Воркуева, оставаясь. при Тюхтине несмышленой девочкой, которую наконец-то взял за руку мудрый учитель жизни и повел туда, куда нужно…
«Куда ты меня ведешь?»
Вопрос этот был, конечно, случаен, но он странным образом заключал в себе истинный и тревожный смысл неосознанного еще, но очень серьезного вопроса к Тюхтину. А он отвечал ей: «Туда».
В ответе этом, тоже, конечно, случайном и невразумительном, не было никакого разрешения ее вопроса, но зато как бы сразу вырастал перед ней большой сильный слон, на покатой, толстокожей спине которого было легко и приятно ехать, покачиваясь и поглядывая по сторонам, не испытывая особенных забот и волнений, пребывая в мире незнакомых чувств и ощущений, неизвестных большинству людей.
Она словно бы лишний раз хотела узнать, услышать, ощутить, что она — ведомая, а он — надежный, испытанный жизнью ведущий. Так ей, наверное, было спокойнее и приятнее идти среди толпы, идти за своим мужчиной — туда…
13
Вряд ли кто-нибудь из знавших это семейство мог хотя бы туманно, неосознанно заподозрить в непрочности этот брачный союз. Все выглядело со стороны самым благополучным образом. Всем казалось, что молодые люди нашли друг друга, вытянули счастливый билет и можно только радоваться, глядя на них, и завидовать их счастью. Именно так все и поступали. И были правы, потому что не было ни малейшей причины для тревоги. Даже лучший друг Тюхтина, школьный его товарищ, хирург по специальности, мечтавший в школе о карьере историка, но неожиданно для всех поступивший в медицинский институт, — даже Сизов, часто гостящий по вечерам у Тюхтина со своей болезненной и очень впечатлительной женой, не сумел почувствовать, что привычка к супружеской жизни для этих людей, то есть для Верочки и Тюхтина, была просто привычкой к совместному времяпрепровождению, а не переросла в нечто большее, как это бывает, когда люди старятся друг с другом, дряхлеют телом, а с ними как бы тоже старится, дряхлеет их романтическая любовь, естественно соединявшая их всю жизнь до могилы, меняясь год от году, но не становясь от этого хуже или лучше.