— На заборе у Степаныча знаешь, сколько всего написано!? А за ним только дрова хранятся, — не дожидаясь предоставления доказательств нагло отвечает администратор и тут же смеётся, довольная собственной бородатой шуткой.
— Но я ведь предоплату внёс! — не унимается Кирилл. — Верните деньги или селите нас в двухкомнатный номер.
— Деньги не верну, — невозмутимо парирует женщина. — Поселить могу только в два отдельных номера. Мужчин отдельно, женщину отдельно.
— Нам это не подходит, — отрезает Игорь и собирается молча уйти. Он даже берет меня за руку и ведёт к выходу.
— Как хотите, — хмыкает администраторша. — У нас и на лавках в парке ночуют. А что? Гостиниц-то кроме нашей в городе больше нет, — это её звёздный час! Ликование в голосе явно говорит о том, что она не просто ждала этого момента, а скорее всего для того и затеяла весь сыр-бор.
— Селите в соседние, — едва не скрипнув зубами от негодования, говорит Игорь. — Только меня с супругой в один номер.
— Давайте паспорта, — торжествующе произносит победительница и начинает оформление.
Детский дом в Рыбинках находился практически в центре. Трёхэтажное здание, если верить информации из интернета, должно было вместить сто пятьдесят детей. По всему периметру возвышался розовый забор из бетонных панелей с небольшим орнаментом вверху. Глядя на него я поймала внутренне чувство узнавания, как, собственно, и всего того, что видела на всех центральных улицах, которые мы проезжали.
Мне было до боли знакомо всё, что меня окружало. Но самым странным было другое чувство — ностальгия. Я будто скучала по всему, что видела.
— Игорь, мне хочется плакать, — призналась я, когда мы остановились у железных ворот, которые были также выкрашены в розовый, чтобы не диссонировать с остальным забором.
— Ты что-то вспомнила? — взволнованно обращается ко мне муж. — Что-то плохое связано с этим местом?
— Не знаю, — в который раз повторяю одну и ту же фразу. — Мне всё знакомо в этом городе… Но плакать хочется не от чего-то плохого. У меня странное чувство…
— Какое? — трепетно сжав мои ладони, спрашивает Игорь.
— Будто я… дома, — говорю на выдохе и ощущаю жжение в груди, произнося это слово.
— Алён, это неудивительно, — скромно улыбается мужчина, — ты провела в этом городе всё детство и юность, а эти годы считаются самыми счастливыми у человека.
Я молча киваю, соглашаясь с мужем, и мы входим в железную калитку, набрав код и связавшись с охранником. Объяснив, по какому мы вопросу, нас провожают в кабинет директора Людмилы Алексеевны.
— Здравствуйте, — приветствуем сухощавую низенькую женщину лет шестидесяти пяти.
— Здравствуйте, — нехотя отвечает директриса.
— Вы меня не узнаёте? — спрашиваю у неё.
— Как же, не узнаю? Ещё как узнала тебя, Лена, — говорит Людмила Алексеевна, всем видом показывая, что мы отвлекаем её от более важных дел, чем разговор с нами. — С чем пожаловала? — спрашивает она, косясь на Игоря, и у меня создаётся впечатление, что если бы не он, то она сформулировала бы вопрос по-другому, менее деликатно. — Ни за что не поверю, что ты приехала, потому что соскучилась по нам.
— Моя жена потеряла память, — вклинивается Игорь и пытается прояснить ситуацию. — Не могли бы Вы помочь нам?
— Помочь? — саркастично переспрашивает директриса. — Я десять лет помогала тебе, и что я получила взамен?
— Что? — не растерялся муж и тут же задал вопрос.
— Как минимум испорченный праздник…
— А как максимум? — не унимается Игорь.
— Ну, давайте посчитаем, — приподнимается на стуле Людмила Алексеевна и начинает загибать пальцы, неприязненно глядя на меня. — Новый год в компании полицейских — раз, стоптанные ноги и обмороженные пальцы, когда мы обходили все заброшки города, чтобы тебя найти — два, испорченные нервы, когда так и не нашли — три. Ну и под занавес — миллионы звонков, характеристик, протоколов, анкет, которые нужно было предоставить в связи с твоим побегом из детского дома.
— Мне было очень плохо здесь? — спрашиваю я тихо, сильно сомневаясь в положительном ответе.
— Конечно! — язвительно восклицает директриса. — Тебе здесь запрещали курить! Пить! И таскаться по мальчикам. А тебе ой как этого хотелось! Причём всего сразу! И в Новогоднюю ночь перед своим восемнадцатилетием ты оторвалась по полной.
— Простите, — говорю искренне. — Мне ужасно стыдно за своё поведение…