— Ты чего? — смотрит на меня не понимающе. — Я не буду оставлять следы как в прошлый раз, не волнуйся, кисуня моя, папочка будет осторожен, — пока я ошарашенно перевариваю смысл его слов, понимая, что они могут значить, этот престарелый извращенец возвращается к прерванному моей оплеухой занятию.
Нужно действовать кардинально. В следующую секунду моя коленка попадает точно в цель. Папаша оставляет меня и сгибается пополам, хватаясь за то место, которое у него явно было проблемным.
— Никогда! НИКОГДА больше не смейте так делать!!! — в ярости ору на старикашку. — Еще хоть один подобный намёк — я всё расскажу Игорю!
— Только попробуй, — хрипит вслед.
Не дожидаясь его дальнейшего ответа, я выскакиваю из кухни и в несколько секунд оказываюсь в своей комнате. Запираюсь на все замки и прямиком иду в ванную. Сначала пью воду прямо из-под крана, а потом захожу в душ. Мне необходимо смыть с себя прикосновения этого урода.
Горячие струи обжигают кожу, но не могут её согреть. Меня трясёт, а из глаз потоком текут слёзы.
Что же я за дрянь такая?! Получается, что я спала с отцом собственного мужа! Мне мерзко от этого понимания. Я сама себе противна.
И тут в голове словно складывается паззл: а может, Игорь потому так общается со мной, что узнал о связи своей жены и отца?
Это многое объясняет. Но я не представляю, почему он терпит меня в этом доме, почему сразу не выставил, узнав об этом?
Что-то тут не сходится… Да и папаша угрожал, чтобы я не говорила.
Получается, есть еще что-то. Наверняка не менее отвратительное…
Сколько же еще у меня скелетов в шкафу? Сколько еще грязи я о себе узнаю?
Мне становится не просто плохо, а по-настоящему тошно. Если бы я успела позавтракать, наверняка извергла бы всё в эту же минуту. Голова раскалывается, всё тело трясёт, как лихорадке.
Я выхожу из душа и дрожащими руками достаю из коробки две таблетки. Смотрю на свою ладонь с двумя белыми кружочками на ней. Потом поднимаю глаза на зеркало и рассматриваю то жалкое, существо, которое смотрит на меня. Дорогой интерьер, белоснежный махровый халат будто смеются над той, кого поместили внутрь этой роскоши.
Я не на своём месте. Всё здесь для меня чужое. Я не хочу вспоминать эту жизнь. Я не хочу жить этой жизнью…
Открываю коробку и начинаю одну за другой выколупывать белые кругляшки…
Глава 7
Открываю глаза снова в палате. Здесь всё не так безупречно, как в тайской клинике, но мне нравится. Моя палата больше напоминает жилую комнату, чем та, в которой я хотела умереть, всыпав в себя всю пачку прописанных мне препаратов.
Урывками помню, как надо мной суетились люди в белых халатах, среди которых я различала лишь одно лицо. Перед глазами постоянно стояло лицо Игоря. Может, это были галлюцинации от интоксикации, я не знаю, но он был единственным, кого мне хотелось видеть. А самое главное — он смотрел на меня совсем иначе, чем обычно. В его глазах было беспокойство и… боль? Или страх? Неужели, он не хотел моей смерти? Или я всё это себе придумываю?
— Эленочка, как вы нас напугали! — скалится Татьяна, которая сидела у моей кровати.
— Замечательно, что вы пришли в себя, — говорит незнакомый мужчина, который, по-видимому, был священником: на нём черная риза, поверх которой надет священнический крест.
— Здравствуйте, батюшка, — цепляюсь за него взглядом, боясь, что он уйдёт. — Вы ко мне пришли?
— Я приходил в соседнюю палату, больную причастить и вот услышал, что с вами произошло, — скромно говорит чернобородый пастырь, будто оправдываясь. — Если хотите, могу вас исповедовать…
Он говорит тихо, словно стесняясь Татьяны, на лице которой выражено презрительное недовольство. Но я тут же даю ответ.
— Хочу! Пожалуйста, останьтесь!
Батюшка счастливо улыбается, будто я сделала для него большое одолжение, кладёт на стол свой чемоданчик, достаёт из него маленькую книжечку и крест и подходит ко мне.
Татьяна замечает, что батюшка не может подойти ко мне из-за неё, некоторое время сидит, делая вид, что не понимает, но потом фыркает и встаёт со стула. Она отходит на несколько шагов и становится у стола в двух метрах от нас и демонстративно наблюдает за каждым нашим шагом.
— Исповедь — это таинство, — кротко, словно самому себе даёт наставление батюшка. — На ней могут присутствовать только тот, кто кается, и священник, принимающий исповедь.