— Ну, говори,— сказал Авилляр, разглядывая Ионашу, исхудалого, обветренного.
— Я писал тебе, паша, если помнишь, еще в прошлом году, что хан Ахмат решил наказать строптивого Ивана и послал в Москву войско.
— Помню. Ну и наказал?
— Не удалось сие хану. Дошел он до городка Алексина, разграбил его, а далее идти побоялся. Да и не мудрено — выставил князь Иван сто восемьдесят тысяч воинов, и хан, поджав хвост, убрался восвояси. Ныне снова готовит хан посольство на Москву, но еще неуважительнее будет говорить Московит с послами, поскольку теперь он воинов может выставить вдвое больше. Ахмату дерзости подданных сносить непривычно, он непременно захочет наказать ослушника, и будет война.
— На Казанский юрт твои люди ходили? — мрачно спросил Авилляр.
— Оттуда плохие вести, великий паша. Алихан казанский неумен, горяч и труслив. Знать татарскую против себя настроил; голову сечет правым и виноватым, а старая царица Суртайша совсем из ума выжила. Не приведи аллах, если их обоих с трона столкнут! Уйдет тогда Казань на сторону Москвы.
— Почему уйдет?
— Ведомо ли тебе, что у Ивана Московита живут сыновья Ибрагима— законные наследники престола?
— Магмет-Аминь?
— Да, премудрый паша. И еще Абдыл-Латиф.
— Они дети Нурсалтан, а она, я думаю, хану Менгли послушна. У детей скорее к Крыму будет душа лежать.
— Не думаю. Нурсалтан царя Московского братом зовет, хан Менгли тоже с Иваном в дружбе.
— А ногайцы? — уже совсем мрачно спросил паша.
— У ногайцев такая междуособица идет, что им свои земли без наших воинов, коли что случится, не защитить. Польский круль тоже идти на Московское княжество опасается. Растет оно и поднимается, как на дрожжах тесто.
Отпустил паша Ионашу, велел пока подождать и стал думать. Две ночи думал, ничего не мог придумать. За такие скверные дела султан голову снесет, пожалуй. То, что везде свои соглядатаи есть, это хорошо, но они только смотрят на дела, а вмешиваться в них не могут, изменять не могут. И выходит, что Авилляру самому надо во многих местах побывать, и в первую очередь в Сарай-Берке, в Москве, в Казани, в Астрахани. Надо дела этих городов наощупь проверить, надо их в нужное султану русло направить. А время идет! И решил Авилляр немедля ехать в Сарай-Берке, оттуда с посольством Ахмата — в Москву, а из Москвы — в Казань. Позвал Ионашу, велел ему снова ехать в ватагу.
— Скажи всем, чтобы атамана встретили.
— Скажу. Только мне оттуда убираться придется, великий па
ша. Сокол никогда не простит мне.
— Поживи пока в Азове.
...Желание вырваться в степь, на волю было велико. Василько пересчитал деньги, данные Авилляром, их хватит, чтобы купить двух коней. А там...
Но чем больше он ходил по берегу, тем больше убеждался, что думать о воле еще рано. Куда ни кинь взгляд, в какую сторону ни погляди — всюду недруги, везде опасность. Даже в ватаге сейчас его не могут спрятать. Василько понимал, что и там паша понатыкал своих людей: недаром же, сидя в своем серале, он все о ватаге знал.
И понял Василько, что отрываться от турка ему пока не надо. Дед Славко хоть и поворчал малость, однако тоже с этим согласился.
В субботу утром они пришли на фрегат. Авилляр встретил их с радостью, сказал:
— Одетый в турецкую одежду, ты был милее моему сердцу. Но раз надо...
На следующий день он посадил атамана и деда Славко в турецкую лузатую фелюгу, дал двух гребцов и велел плыть вверх по Дону, к ватаге.
— Я тебе все время помогать буду,— сказал прощаясь.— И ты меня помни. Придет время — приеду.
Весна ныне на придонской земле сильно замешкалась и потому уходила спешно. Ей наступало на пятки, дышало сильными ветрами в спину ядреное южное лето. Парус под этими ветрами надувался туго, звенели снасти, гнулась мачтенка. Фелюга прыгала по речной волне с гребня на гребень, словно чайка, еле задевая воду. Гребцы бездельничали. На пятый день пути Славко сказал:
— Нужное место не проскочить бы. Ты, атаман, гляди. Будут ежели по левому берегу две рощицы — дубовая и сосновая, меж ними и приставай. Наши там должны быть...
...Ивашка Булаев, послав деда в Кафу, надежду на то, что он там встретит атамана, имел малую. Если бы дед Славко не докучал постоянными разговорами, то и не послал бы. А старый гусляр надоел ему. Как стало известно, что Сокол жив и находится в туретчине в плену, Славко стал приходить к Ивашке чуть не каждый день и ныть:
— Он вас, иродов, можно сказать, из геены огненной вывел, а вы его, стервецы, забыли. Ведь ежели бы не он, расползлись бы вы по крымской земле, как черви, передавили бы вас татары поодиночке. Ты сам-то, пес рыжий, сколько раз от плена бегал, а все попадал туда же, теперь сидишь в каюте, портков из парусов нашил и доволен. Про атамана забыл. Скоро грабежом займешься...
— Не скули, дед,— упрашивал Ивашка,— что я могу поделать? Не в туретчину же мне за ним идти. Я сам тоскую не меньше твоего.
— Ежели тоскуешь, проводи меня в Кафу. Ваську не зря Соколом прозвали — не сможет он в неволе долго жить, улетит. И где бы он ни был — к Чуриловым придет все равно. А там, баял Ионаша, пустырь. Кто его встретит? Кто к нам дорогу укажет?
Так продолжалось полгода. Ивашка сдался и степью проводил деда на Кафу. И то надо сказать — надоел дед. Озлобился на ватажников за разброд, за баловство. За то, что Микеня оторвался от ватаги и свою шайку завел, дед Славко пилил Ивашке шею чуть ли не месяц.
Без него стало спокойнее, хотя надо сказать, что ватажники деда побаивались и слушались не меньше, чем Ивашку, потому как был он совестью ватаги.
И вдруг вчера приехал из Азова Ионаша с новостью:
— Жди завтра Сокола. Разыскал-таки слепец своего атамана. Везет на лодке с полосатым парусом.
К полудню новость разнеслась по всему становищу. Кто-то вышел на майдан к мачте и ударил в колокол. А это значит: собирайся круг.
И когда из-за поворота вынырнула фелюга, весь берег кишмя кишел, как муравейник.
Не успела лодчонка ткнуться в прибрежный песок, как десятки сильных рук вытащили ее на берег и, выбросив гребцов, подняли на плечи, понесли. Василько встал с дедом рядом, они не ожидали такой встречи. Они хотели было сойти с лодки, но им не дали и понесли вверх по склону. Лодка колыхалась, она плыла над людскими головами, словно по воде. Среди множества лиц, обращенных к нему, он узнавал своих друзей, но незнакомых лиц было больше. Толпа гудела, люди выкрикивали приветствия, бросали в лодку шапки, подставляли плечи под нее, сменяя уставших. Сокол знал, что его встретят радушно, но такое выражение восторга было для него не совсем понятно, он не знал, почему эти люди так рады его приезду. Если бы не крики «Соколу слава!», «Атаман, здравствуй!», Василько подумал бы, что эта торжественная встреча предназначена не для него.
Наконец толпа вынесла лодку на широкую площадь, посреди которой стояла мачта с реями, с вантами и даже с генуэзским флагом на вершине. Сокол узнал ее: это была главная мачта с триремы «Святая Агнесса».
Около мачты был прилажен судовой колокол, перед ним сооружена часовенка чуть повыше человеческого роста. В ее углублении Василько увидел вырезанное из дуба изображение святой Агнессы, которое когда-то стояло в каюте капитана триремы. На четырех бочках, составленных в ряд, видимо, сгорая от нетерпения, подпрыгивал человек в черной рясе, в камилавке, лихо заломленной на затылок.
Когда лодку поднесли к бочкам и поставили на землю, два мужика подскочили к Соколу, подхватили его под руки и легко подняли на бочки. Третий взял под мышки деда Славко и забросил его туда же. Сказал при этом:
— Подусох ты в Кафе-то, дед, целый год откармливать придется. ,