Человек в рясе, раскинув руки, подскочил к Соколу, облапил его и, привстав на носки, поцеловал трижды. Потом повернулся к толпе, воздел руки к небу и воскликнул:
— Православные казаки! Узрел господь мечтания наши, услышал молитвы наши и возвернул нам спасителя нашего и вождя! Падем все на колени и возблагодарим за это господа!
И все на площади опустились на колени с шумом и говором, в котором Васильку послышались и шутки. «Уж не насмешку ли какую выстроить хотят?»—подумал Василько и тронул деда Славко за руку повыше локтя.
— Так надо, Вася, так надо,—шепнул дед.—Отцу Иохиму верь. Он знает, что к чему.
А отец Иохим поднялся (за ним поднялась и вся толпа) и заговорил нараспев, как в молитве:
— Во времена для всех вас тяжкие и гибельные, человек этот собрал вас во едино стадо и, подобно царю Моисею, вывел на землю обетованную. И остался он в сердцах наших на многие годы, и кажинную заутреню мы молили бога о его возвращении. И внял спаситель нашим молитвам, сохранил нам атамана и снова поставил его над нами.— Тут отец Иохим помедлил немного и скороговоркой выпалил: — Атаману нашему слава!
— Слава! Слава! Слава!—дружно гудело-на площади.
Когда толпа утихла, отец Иохим подмигнул атаману и шепнул:
— Скажи им что-нибудь, пропади они пропадом.
Василько оглядел народ, снял шапку, смял ее в руке:
— Не чаял я увидеть вас, друзья, да вот бог привел. И я говорю вам: здравствуйте! — Площадь загудела приветно.— Вижу, вы, слава богу, живы, ну, стало быть, и я буду с вами жив. Принимайте к себе.
— Расскажи, где был?! — раздалось из толпы.
— Успеете! — крикнул отец Иохим.— Дайте отдохнуть человеку, путь вон сколь далек был, понимать надо!
В ближних рядах раздался шум недовольных, но отец Иохим погрозил кулаком.
— Ишь вы, греховодники. Сказано: всему свое время.
От бочек долго пробирались сквозь людское месиво, атаману то и дело встречались знакомые по Черному камню ватажники, каждый тискал его, перебрасывались несколькими словами.
Сельбище, собственно, и состояло из окружавших площадь землянок, глинобитных лачуг и коробок, сколоченных из корабельных досок и разбросанных в беспорядке. Дальше виднелся ров с земляным валом, в нем поблескивала вода.
Василько прежде других надеялся увидеть Ивашку, но его почему-то не было. Когда он спросил об этом деда, тот коротко ответил:
— К нему и идем.
Чуть на отшибе, ближе к берегу, показался высокий, по сравнению с лачугами, дом, сложенный из серых необожженных кирпичей.
И тут, около ворот дома, Василько увидел Ивашку. Он заметно постарел, но стал осанистее, полнее. От прежней худобы не осталось и следа. Он, видимо, ждал атамана и, завидев его, спешно пошел навстречу. На мостке, переброшенном через канаву, обнялись, и Булаев сказал тихо, словно жалуясь:
— Устал я без тебя, атаман.
В доме было всего два окошка,— по одному на комнату. Оконца эти были круглые, отороченные дубом. Василько догадался: с корабля. Внутри первой комнаты все было чудно и необычно. Ивашка, как видно, перетащил сюда целиком капитанскую каюту и обложил ее кирпичами. Вся мебель, в том числе и большой круглый стол, была корабельная. На столе стояли вина, закуски. Пахло кизячным дымом, сивухой и жареным мясом. Около стола хлопотал плечистый молодой парубок в серой, ниже колен, рубахе, вышитой по косому вороту затейливыми цветами. Увидев Василька, он улыбнулся, показав два ряда белых ровных зубов. Эта улыбка напомнила кого-то.
— Узнаешь? — спросил Ивашка, глядя на парня.
— Неужто Андрейка?!
— Он самый, пропади ты пропадом,— гаркнул отец Иохим, усаживаясь за стол.— Давай, отрок, наливай — в горле пересохло.
— Да ты, Ешка, подожди,— строго произнес Ивашка.
— Как это подожди, как подожди,— возмутился отец Иохим,— я из-за этого стола проповедь на майдане не договорил, сюда стремившись. Эх, атаман, какую проповедь я было приготовил, пропади ты пропадом.
— Не кощунствуй, Ефимушко,— тихо упрекнул его Славко, снимая с плеча гусли.— Пастырю этак-то негоже.
Пока Василько обнимал Андрейку, в комнату вошла с большой глиняной миской женщина. Поставила миску на стол, подошла к атаману, поклонилась в пояс.
— Так это же Полиха! — воскликнул Василько.— Дай глянуть- то на тебя.— Полиха тоже раздобрела, стала круглолицей, большая русая коса лежит венцом на голове. На девке серый сарафан с теми же, что и у Андрейки, цветами по подолу. Атаман прижал ее к груди, потом вытер концом платка, накинутым на плечи, повлажневшие глаза. Все сели за стол.
— Где-то мои гребцы?— спросил Василько.— Тоже, поди, голодны?
— Их покормят. Сказано.
По первой чарке выпили за счастливый приезд атамана, потом пили просто так, много ели, благо мясо на столе было и жареное, и пареное, и соленое, и копченое.
Охмелев, Василько спросил:
— Где ты вино берешь? У фрягов?
— Скажи, Ешка, где мы берем вино,— Ивашка усмехнулся.
— Вестимо где — у Ионаши. Там его сколько хошь. А фрягов давно в Кафе нету, пропади они пропадом.
От упоминания ненавистного имени у атамана хмель из головы вон.
— Разве Ионаша с вами?!
— Уж боле как два года. Лавку держит, в Кафу ездит — торгует. А что?
— Видать, новостей у вас в ватаге много? Расскажи.
— С самого начала?
— Давай с самого...
— Ждали мы тогда тебя. Долго ждали,— начал, как бы оправдываясь, Ивашка,— думали, бросил ты нас, с купчихой остался. А фряги по кораблям садят железами, того и гляди в щепы разнесут. Потом прибег Семка Чурилов, говорит: тебя на подворье и не было. Мы, грешным делом, подумали—лжет. Думали, купцы тебя сокрыть захотели. Сорвались мы, поплыли. Слава богу, ветер попутный был. Добрались до Корчева, нашли подходящих корабельщиков, сами к тому времени в парусах так и не разобрались. Корчевцы согласились провести нас до Азова, потом и на Дон. На Дону-реке болтались, почитай, два месяца, ветров попутных было мало. Это тебе река, а не море. Да и мелей боялись, будь они неладны. Уж совсем к осени добрались вот на это место и сели обоими кораблями на мель крепко-накрепко. На берег сошли, что же делать оставалось? Смотрим: с одной стороны лес, с другой — роща, место тоже веселое. Решили селиться. Нарыли в берегу нор, как кроты, надумали зимовать. Собрались на круг — все те же думы: что жрать будем? Судили-рядили долго и ничего кроме не придумали, как поклониться Микене. Дали ему храбрых молодцов сотню, оружие что ни на есть самое справное и послали в степь. Отбил он у ордынских пастухов две отары овец... Сколько, Андрейка, их было?
— Три тыщи с половиной штук.
— Может, и больше — считали плохо. Но не в счете суть. Знали мы, что ордынцы нам сего не простят, и стали ров рыть, насыпь сделали, приготовили все мушкеты и пистоли, зелье с кораблей сняли, в рощах на деревьях гнезда дозорные уладили. Ждать пришлось недолго, по первому снежку задымили дозорные костры— недруг близко. Изготовились мы, ждем. Зашевелилась снеж-
пая степь, почернела от всадников, а мы ждем. Катится на нас лавина, а мы ждем. Подоспела пора — ударили из мушкетов, сразу сникла передовая волна, поредела. Тех, кто проскочил, из пистолей прицельно добивали. Не столь от потерь, сколь от страха перед «диковинными стрелами» ордынцы повернули вспять, да и не тревожили нас всю зиму. А мы по-хозяйски убитых лошадей татарских переделали на солонину, шкуру на обувь перешили...
— И паруса тоже перешили,— вставил Славко.
— А подожди ты с парусами. Паруса уж потом... А по весне прибег к нам на лодчонке Ионаша...
— Нет, ты расскажи, как святыню осквернил?—кипятился дед Славко.
— Ну и расскажу. Посредь зимы прибился в ватагу один монашек вшивый...
— Это я, стало быть,— спокойно уточнил отец Иохим.