А в палате разговор идет своим чередом. Турок, разглаживая бороду, говорит тихо, спокойно:
— ...А могучий хан Менгли-Гирей велел мне передать великому князю, что он той шерти о дружбе по-прежнему верен и твой недруг ему недругом будет. А блистательный султан Баязет шерть эту одобрил. У Хазиэмира посол султана живет уже три года...
— Но Казимир с Ахматом в дружбе.
— Это верно. Но согласия круля на помощь в войне с тобой Ахмат не получил и не получит. О том посол султана позаботится. С Казанью договаривайся сам. Ты, говорят, туда доброхота своего хочешь посадить. Я сказал Алихану о султанском к нему расположении и не велел с тобой ссориться. Татар астраханских в расчет не принимай, о их слабости ты не меньше моего знаешь.
— Спасибо тебе за добрые вести, мой друг. Одначе я хотел бы спросить: какая твоей державе корысть от того, что хана Ахмата я повоюю? Разве он по вере вам всем не брат?
— Я знал, что ты спросишь об этом. И устами мудрейшего Бая- зета говорю: худую овцу из стада вон! Велик пророк Мухаммед, собрал он под сенью Корана много царств и земель, и учил пророк всем пребывать в дружбе. Знает ли учение Мухаммеда дикая орда Ахмата? Сам хан читать Коран не умеет и не хочет. Со всеми, кто встал под могучую и щедрую руку султана Баязета, он пребывает в постоянных ссорах, кичится старой славой Золотой Орды» считает своих воинов всесильными, а державу — всевластной. А она, подобно гнилой овчине, расползается во все края. Великому султану великие дела предстоят, нам недругов воевать надо, а между тем мы только и занимаемся, что мирим наших подданных с ханом Ахматом. Нам покой, дружба в этом краю нужна, И только ради этого я приехал к тебе. Воюй смело Ахмата, выгоняй его с Итиля, султану руку дружбы подашь потом. Вот что сказал несравненный султан Баязет.
— Ну что ж, передай великому султану Баязету мой поклон,— сказал Йван Васильевич, вставая,— пусть он пребывает до конца дней своих в силе и здравии. И скажи ему, что на будущую дружбу с ним я буду зело надеяться.
— И еще хочу сказать, великий князь: купцов ордынских, что едут с посольством до города, не допускай. Это конники, а не купцы.
— Об этом я уже знаю, спасибо. А что касаемо Казани — съезди, с богом. Провожатых я велю дать.
Приложив руку к груди и поклонившись, Авилляр вышел.
— Сего разговора я три года ждал, княгинюшка,— сказал Иван, довольно потирая руки,—теперь я начну готовить встречу ордынскому послу. А с гостями, что придут, ты уж сама займись.
В ночь перед выездом из Тарусы Кара-Кучук спал плохо. Снились ему змеи, рыбы и всякая нечисть, он часто просыпался в холодном поту. Уснул лишь на утре и проспал долго. Одевшись, вышел из шатра, глянул на другой берег, а там какая-то рать стоит.
— Кто на том берегу? — крикнул он. Подскочил воин, склонил- *я чуть не до земли, выдавил:
— Уруссэ.
Не прошло полчаса, с той стороны — лодка. В ней князь воевода Данила Холмский с пятью ратниками. Князь вышел из лодки, подошел к Кара-Кучуку и, не поклонившись, сказал:
— С приездом на нашу землю, славный Кара-Кучук.
— Поклон! Где поклон? —прорычал ордынец.
— Всему свое время. Я послан сюда не для поклонов, я послан встретить тебя и указать дорогу.
— Я дорогу без тебя знаю. Не первый раз. Эй, кто там? Передайте мою волю: всем сниматься, мы идем в Москву.
— Всем сниматься не надо, славный Кара-Кучук.
— Как это не надо?
— Пока не закончится посольство — торговле не быть. Посему купцов м лошадей оставь здесь.
— А если я не оставлю?
Данила Холмский молча показал на берег. Над высоким обрывом, ощетинившись копьями, стояла русская рать. Кара-Кучук, прищурившись, долго глядел на берег, думал: «Конечно, если я чосажу на коней всех моих купцов, русских можно рассеять. Но какой посол начинает воевать, еще не сказав в Москве ни слова? Гак не бывает». И, скрипнув зубами, отдал приказ оставить купцов и лошадей на месте.
Шли медленно. К московским посадам подошли лишь вечером. Раньше, бывало, все послы сразу шли в кремль, на подворье, а купцов и прочих татар сажали на житье за белый город, на Ор- тынку. На этот раз Холмский, ехавший впереди посольства, свернул на Ордынку сразу.
— На подворье надо! — крикнул Кучук.
— Вашего подворья уже нет. Пожар был — сгорело. Велено сажать сюда,
И еще раз скрипнул зубами Кара-Кучук. И еще раз подумал:
■ Раз московиты осмелели, надо держать ухо востро. Не спроста н>ии высокомерными стали, не спроста».
Утром Кара-Кучук облачился в лучшие одежды. Около ордын- кого пэстоя уже Данила Холмский на коне. Рядом с ним—стремянный и никого более. Вдоль забора выстроились по четыре че- і тока в ряд ордынские послы. Все шестьсот. Впереди их четыре
могучих воина с носилками на плечах. На носилках обитое сафьяном кресло, в кресле басма — изображение хана. По краям носилок— по четыре воина с обнаженными саблями. Кара-Кучук вскочил на серого в яблоках жеребца, выехал со двора на улицу, поравнялся с конем Холмского. Воевода вместо приветствия сказал:
— Посольство зело велико, Кара-Кучук. В кремль велено впустить только охрану басмы — шестнадцать воинов.
Это окончательно вывело из терпения посла. Он ударил жеребца плеткой, тот взбился на дыбы.
— Если так,— закричал Кучук,— то я совсем не поеду к Ивану! Я велю самому прийти ко мне сюда, нет, не прийти, приползти на брюхе. Совсем обнаглели вы! — Кучук рвал поводья, жеребец крутился на одном месте, выбрасывая из-под копыт рыжую глину.— Еще не было такого, чтоб нам указывали, сколько послов пойдет...
— Уж не боишься ли ты, отважный Кара-Кучук? — перебил его Данило.— У тебя тут чуть не тыща воинов, а я приехал к тебе один, не боюсь. У великого князя в палатах и десятка ратников не наберется, а ты боишься. Не на сечу же идешь — на беседу. Ну, ежели боишься, бери всех, пусть у избы толкутся.
Кара-Кучук снова поднял жеребца на дыбы, подскочил к послам, отсчитал четыре ряда, взмахнул плеткой, как отрубил, и шестнадцать воинов двинулись вслед за басмой.
Когда въехали в кремль и Кучук увидел, что его не встречает никто, он сказал по-татарски ехавшему рядом с ним темнику Ха- сыбу:
— Зря в такую даль тащились. Надо было сразу войной идти...
Прием послов был назначен в Брусяной избе. Кучук соскочил
с коня, взошел на двуарочное крыльцо и начал медленно подниматься по высокой лестнице. За ним так же медленно несли басму. Два ратника с бердышами распахнули двери, и посол вошел в большую, с низкими сводами палату. В переднем углу на возвышении сидел великий князь. Под ним золотой трон, которого раньше Кучук не видывал. Да и палаты этой в прошлые приезды не было. Иван Васильевич был в полном княжеском облачении, с шапкой Мономаха на голове. Раньше он надевать эту шапку не решался. Около стен, на обитых бархатом рундуках, сидели бояре, князья и многие незнакомые Кучуку люди. Посол остановился, пропустил вперед себя носилки с басмой и велел их поставить перед троном.
— Хорошо ли доехал ты, храбрый Кара-Кучук?—спросил князь после того, как носильщики встали перед троном.
— Доехал я, слава аллаху, хорошо,— угрюмо поглядывая на трон, ответил посол.
— Здоров ли брат мой хан Ахмат?
=— Повелитель твой, хан Ахмат, здоров.
— Ты, я чаю, грамоту моего брата Ахмата привез?
— Привез. Вот она,— и Кара-Кучук кивнул головой. Один из послов подскочил к трону и, склонившись, подал на серебряном подносе свиток. Иван взял свиток, глянул на висевшую печать, передал дьяку Мамыреву. Тот разломал печать, развернул свиток и начал читать.
— Вышнего бога волею я, Ахмат-царь, и верное слово мое...
— Грамоту великого хана надо слушать стоя! — перебил дьяка Кучук.— Со времен Чингиз-хана...