Вечером Даньяр спал как убитый, и Рун с Тугой без помех пришли, к дьяку Курицыну.
Сперва говорили о делах государственных, дьяк передал им слова великого князя, что он на Руна и Тугу крепко надеется и просит совета немалого. Задумал-де Иван Васильевич срубить на границе земель казанских город и просил указать для этого место самое удобное. Вы бы на горной стороне, сказал он, места получше
поразведали, подумали бы и сказали. Иван Рун ответил, что он об этом уже думал и лучшего места, чем то, где Сура впадает в Волгу, не найти.
Поговорив еще о том о сем, дьяк Курицын сказал:
— Хочу я боярину Никите помочь, да без вас, видать, не обойтись. Знаю я, что страдает он во вдовстве своем по княжне Мангупской, что спрятал ее где-то под Москвой, а открыться в этом боится великого князя. Вы бы пошли к нему да сказали, чтоб не боялся.
Иван, почуяв в этих словах ловушку, ответил:
— С какой стати — мы? Нам про княжну ничего неведомо. Ежели ты, дьяче, знаешь — ты и скажи.
— Пойми: ни мне, ни великому князю таких советов давать нельзя. Если делать это открыто, пойдут по Москве снова худые разговоры...
— Что ж тут худого?
— Вы многого не знаете. Князь Исайя Мангупский убит турками, Мангуп разграблен, и княжества такого ноне нет. А великому князю брак этот ради княжества был нужен. Теперь такая надобность отпала. И люди скажут: пока нужна была княжна, прочил он ее за сына, а теперь... Короче говоря — пусть Никита тихо обвенчается с Катериной и живет. Сие говорю вам по совету великого князя.
От дьяка Рун и Туга пошли на двор боярина Никиты Беклемишева...
В первых числах июля в ватагу возвратился Василько. Посетили они с Авилляром Казань. Паша делами своими был доволен, поведением атамана — тоже. Да и в ватаге дела шли хорошо: узнала вольная донская степь, что скоро предстоит поход в Сарай- Берке, где будет чем поживиться, и повалили к Ивашке ходоки от станиц, ватаг и мелких ватажек. Паша радостно потирал руки: веление султана он исполнил в точности, теперь смело можно в Кафу возвращаться и ждать там начала великой и выгодной войны.
Уезжая, сказал атаману: ,
— Пошел ты со мной по одной дороге, смотри в сторону не сверни. Отступишься — голову сломаешь. А тебя жена в Москве ждет. Говорят, красавица. И еще скажу: я не только каждый шаг твой буду знать, не только каждое слово — что во сне будешь видеть, тоже буду знать.
— Не думай обо мне плохо, господин. Я себе не враг,— ответил Василько.— Ты, я чаю, сам заметил, что я о измене и не помышляю. Все будет, как задумано.
Когда турок уехал, Ивашка спросил:
— Где же это вы шлялись столь долго? За это время не токмо Орду, всю землю разведать можно.
Когда рассказал атаман, что были они в Сарай-Берке, в Москве и даже в Казани, у Ивашки от удивления — глаза на лоб.
— Ну-ко, давай, давай рассказывай. Вот диво-дивное, а?
— Расскажу все, успеешь. Ты сперва сам расскажи — от деда Славко вестей нет?
— Нету. За Андрейку беспокоюсь — ночи не сплю.
— Хоть и присосался ко мне этот поганый турок, будто клещ, не отпускал меня ни на шаг от себя, одначе понял я, что в Москве их не было. Кого-то надо еще послать. Инако вся задумка наша — коту под хвост. Пропадем.
— Видать, оплошку где-то сделали, — с грустью сказал Ивашка.
— У этого турка ногти, что у волка. Загубил он наших — старого да малого.
Всю ночь Василько рассказывал Ивашке про свой истомный, тревожный и радостный путь. О Москве, о встрече с Чуриловым, об Ольге.
А через неделю еще одна радость. В глухую полночь прискакал из своей станицы Микеня, ввалился в Ивашкину каюту хмельной, растолкал Ивашку и атамана.
— Зажгите огонь, черти! Пить будем, гулять будем! Музыка при себе! — и выложил на стол гусли в знакомом всем чехле.
— Откуда?! — у Ивашки затряслись от волнения руки, он долго не мог зажечь плошку с салом, кресало выскакивало из рук. Когда фитиль в плошке разгорелся, Микеня неторопливо начал говорить:
— Вчерася ночью будит меня Охримко. Есть теперь у меня осдовая голова — Охримко.
— Да не томи ты, леший!
— Разбудил и говорит: «Микешенька, вставай, идет по Дону пья богатая-пребогатая. Может быть, пощупаем?»
— Идол ты,— застонал Ивашка, развязывая тесемки чехла,— говори скорее!
- Давай, говорит, пощупаем,— невозмутимо продолжал Ми- пгпя.— Выскочили мы на бережок, струги приготовили, только хо- t• '.оп оттолкнуться, смотрим, ладья к нашему берегу правит. Тут, пумлю, что-то не так. Притаились, ждем. Вдруг голос с ладьи. Пускать,' атамана Микешу просим, одного, ежели, конешно, он не і руг. Подарок, мол, ему велено передать. Ну я, вестимо, стружок ■ ni >іі оттолкнул, один, заметьте, пошел, не боясь. Подхожу к ладье Порт о борт и спрашиваю, кто такие, мол, и куда путь держите?
І і ширят: идем к хану Менгли-Гирею, везем посла от Москвы.
У Ивашки отлегло от сердца, а Микеня продолжал:
— Выходит из-под навеса сам посол, разодетый, как петух, и говорит, наглец, мне таковы слова: «Чтобы ваши, говорит, злодеи- разбойники нас по реке пропустили с богом, даем мы вам подарок. И сует мне эти гусли. Этому, говорит, подарку цены нет, особливо чехлу». И один глаз, мерзавец, так незаметненько прищурил...
— Врешь ведь,— заметил успокоенный Василько.— Ночью-то как ты все это заметил?
— Не перебивай! Луна вовсю сияла. Подмигнул он мне так легонько, помахал рукой, потом взял весло и нахально оттолкнул мой стружок от ладьи. Остался я на воде один и думаю, где этого посла раньше видел? Не его ли, сукина сына, я как-то ненароком с одним гусляром в реке утопил.
— Андрейка? — шепотом спросил Ивашка.
— Он,— так же шепотом ответил Микеня.
— Ну, слава богу!
А Василько уже оторвал нашитую внутри чехла тряпицу, вынул оттуда сложенную вчетверо грамоту, развернул. Витиеватым почерком дьяка Васьки Мамырева было написано:
«Благоверный и христолюбивый, благородный и богом венчанный, в благочестии во все концы вселенной воссиявший, в царях пресветлейший, преславный государь, великий князь Иван Васильевич всея Руси благословляет Донских вольных людей...» Далее Васька-дьяк от имени великого князя даровал всей донской вольнице прощение и звал ее на богоугодное дело одоления нехристей ордынских, на спасение родной земли русской. И обещал великий князь всем ватажникам житье на посадах Москвы, либо других ближних городов. После подписи князя дьяк Васька от себя приписал:
«Велел сказать великкнязь атаману вашему Ваське Соколу, что он турку не верит, а ему верит и потому, как дальше ватагам вашим быть, мы вам будем грамоты слать. Столь верной оказии, как сия, для тех грамот может не быть, и они, не дай бог, недругам в руки попасть могут. И дабы ваши имена были в безопасности, мы будем те грамоты слать на имя Микени Ноздреватого. А вы же знайте, что они вам надлежат».
По поводу столь радостных вестей Ивашка смахнул все со стола, выволок флягу с вином и три чарки.
— Эх, порадовался бы старик,— вздохнув, произнес Ивашка,—I чудная и великая душа была у человека!
— Многим мы ему обязаны,— задумчиво сказал Василько.
А Микеня, роняя на бороду пьяные слезы, молчал и тенькал на одной гусельной струне.
— Кал-тынь, кал-тынь, кал-тынь,— однотонно вызванивала струна, наполняя мир печальными, бередящими душу звуками.
Глава восьмая
СТОЯНИЕ НА УГРЕ
...Великий князь отправил царевича Нордуалата и Василия Ноздреватого на Орду. Те опустошили Орду... Ахмат же, получив весть о разорении собственных улусов, обратился в бегство с берегов Угры.
Архангелогорпдский летописец, с. 187
ТЯГОТЫ ВЕЛИКИЕ
ж так было заведено издавна: посылали к хану людей знатных — либо бояр, либо воевод. Ездили они к ханам на малое время. Теперь же великий князь решил держать в Крыму посла постоянно, и был туда направлен воевода Шейн с наказом не выезжать из Бахчисарая ни весной, ни летом и хлопотать, чтобы хан шел либо на Орду, либо на короля Казимира, а великому князю доносить обо всем. Но воевода Шейн заболел и своевольно приехал в Москву. У Ивана Васильевича не только каждый князь, воевода или боярин на счету, но и дьяков от дела оторвать нельзя. Шутка ли: предстояла решительная битва с Ордой. Долго искал князь человека для посольства пригодного и никак не мог найти. Тут Васька Мамырев возьми и скажи князю: