К вечеру с ордой, посланной на выручку, было все кончено: ватажники переловили рассыпавшихся по степи всадников и коней, стащили к курганам оружие врага, связали пленников, похоронили убитых. Погибших с той и другой стороны было немного. Ордынцы сражались плохо, все норовили удрать в степь.
Теперь у каждого ватажника был конь, а то и два — для запаса.
В ту же ночь Данила Свечкин с охранной сотней ускакал в сторону Москвы, чтобы доложить великому князю о битве и узнать, что делать ватаге дальше.
Здесь же, у курганов, решили разбить новый стан, оставили в нем две трети людей. Атаман, Ивашка и Микеня, взяв свободных лошадей, поехали на берег Дона, чтобы забрать оттуда Ешку и все имущество ватаги. Микеня свернул к своему стану, чтобы потом идти на Берке, а оттуда со всей его ватагой присоединиться к ратникам Сокола.
(На берег Денна прискакал паша Авилляр. Ему донесли, что ватажники ходили на Сарай-Берке и учинили там такой разгром, какого ордынцы давно не видывали. Паша выскочил из фелюги, бросился в Ивашкину халупу. Видит: сидят там атаман, Ивашка и поп Ешка. Брагу пьют.
— Почему на Берке ходили? Кто велел?
— Да никуда мы не ходили,— сказал Ивашка.— Твоего повеления ждали.
— Столица хана уже разграблена! Рано еще. Надо было, когда ордынцы в бой вступят, чтобы от себя ни одного воина оторвать не могли. А теперь они выслали сюда всадников. И вас всех передушат.
— Ия это ж говорил! — воскликнул Ешка,—Это не мы на Сарай ходили, благородный паша. Это Микеня ходил, пропади он пропадом!
— Что за Микеня? Почему не знаю?
— Есть тут ватажка небольшая: сброд разный и раньше грабежом промышлявший. Живут отдельно — нас не слушают,— объяснил Василько.
— Этот Микеня сына моего утопил,— добавил Ивашка.
— Как малая ватага могла пограбить такой город?
— Это она преже малая была,— сказал Ешка, хлебнув браги из ковша,— а теперь текут к этому ироду Микешке ватажники каждый день. Помоги нам, мудрый паша.
— Поедем к этому презренному! Я на него своих воинов пошлю, если он будет нам мешать.
Оседлав лошадей, берегом поехали к Микене. А тот выслушал пашу, глянул на Ивашку укоризненно, покачал головой, сказал:
— И-эх, вы! Всю вину на меня свалили. Ты им не верь, паша. Гордецы они и чистоплюи. Меня отвергают и презирают. По весне послали своих людей на Кафу за товарами. Сын евойный, замеж- ду прочим, поехал,— Микеня указал на Ивашку.— Нет, чтобы упредить, поклониться Микене, дескать, не тронь, мол. Гордыня заела. А мне ночью отколь знать — я взял их да и утопил, деньги, вестимо, отнял. Но я, паша, человек честный, деньги-я вернул, ей- богу. А теперь я сызнова виноват! Да откуль мне было знать, что Сарай грабить нельзя, ежели они сами летось у ордынцев баранов поотнимали, да и дерутся с ними постоянно. Надо же было упредить— обошелся бы без вашего Сарая!
— Вам надо соединиться,— сказал Авилляр.— Придет пора — я сам вас поведу на Ахмата. А сейчас не время еще.
— С кем соединиться? С этими спесивцами? Да они с каких уже пор говорить со мной не хотят. А ежели, благородный паша, сказать по совести, то что с ними делать? Коз доить?
— Веселые вы люди,— сказал Авилляр, уезжая из ватаги.— Поп ваш веселый, Микеня еще веселее. Плакать бы не пришлось. Помни, атаман, одно: впереди вас Ахматова орда, сзади орда Менгли-Гирея. Раздавят в случае чего. Помните это все время. Не шутите.
Мягко говорил с ватажниками Авилляр. Знал вездесущий паша, что теперь за спиной Сокола сила, а у него только слова. Султан Баязет Блистательный много обещал, но на деле блеску у него мало. Обещал сделать пашу великим визирем — не сделал. Со старым визирем поссорился, и тот ему не столько помогает, сколько вредит. На Русь больно смело замахнулся, а ударить боится. Теперь ватагу только один Менгли-Гирей напугать может. И поехал паша спешно в Бахчисарай. Но и там Авилляра ждала неудача. Крымский хан только что поднял свое войско и ускакал в набег на Подолию — землю польского короля Казимира.
Паша удивился: как это могло случиться? Ведь с королем у хана договор был, посол польский при дворе живет. Пошел он к послу, а там уже другой человек сидит — молодой посланец Москвы.
— Где Казимиров посол? — спросил паша.
— Говорят, в темнице.
— Как так?
— Хана спроси.
— Почему хан на Подолию пошел? Ему султан Баязет велел государю твоему помогать воевать Ахмата.
— Мой государь в том нужды не видит. С Ахматом он сам справится. Да и какая хану от Ахмата выгода? А в Подолии есть чего взять.
Вышел Авилляр из посольской комнаты, надвинул феску на лоб, подумал: «Теперь мне в этих местах делать нечего. Этот жадный волк Менгли теперь свяжет руки Казимиру, и тот на помощь Ахмату не пойдет. Пора мне в Стамбул ехать».
* * *
В Москве тревожно.
Стало известно, что великая княгиня Софья из города выехала на Белозеро с казною и драгоценностями. Пошли слухи, что и сам великий князь нашествие отражать не намерен и тоже готовится в бега. Инокиня Марфа приехала в Москву. Придворным сказала: «Где римлянки чернозадой не оказалось — там я и есть».
С нею вместе сел в осаду митрополит Геронтий, князь Верейский да воевода Патрикеев. Поскольку Марфа митрополита недолюбливала как сторонника ненавистной снохи, то в Москву был позван владыка Ростовский Вассиан. Сей старец был умен, неис- стов и на язык остер. Если бы не дряхлость да не телесная немощь, вскочил бы старец в седло, схватил бы меч да и рванулся на недруга. Его Иван Васильевич боялся пуще всех. Знал, что от этого владыки ему достанется больше всего.
Так оно и вышло. Когда великий князь вернулся от войск в Москву, встретил его Вассиан в кремле, руку, поданную под благословение, не окрестил и стал говорить такие речи, за которые и боярину бы язык вырвали.
— А, бегунок явился! — скрипучим голосом сказал Вассиан.— На северский окиян-море бежать собрался. Где же твое величество, князь?
— Не все люди мечом возвеличены, владыко,— ответил князь и, пройдя мимо архиепископа, вошел в покои. Вассиан, с неожиданной для старца бойкостью, повернулся и, не отставая от князя, начал выговор:
— Запомни, князь: вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не принявши. Зачем ты боишься смерти? Дай мне, старику, войско в руки, увидишь, уклоню ли я свое лицо перед татарами?
Иван не вытерпел, резко остановился, так, что старец, как петух, налетел на его грудь, и стали они близко, лицо в лицо, и глядели горящими глазами друг на друга.
— О христианстве печешься, владыко? Меч в руки просишь? Ежели дам я тебе войско, ты, глазом не моргнув, тысячи христиан на смерть пошлешь. В том твое человеколюбие?! А я за мои деяния не перед тобой отвечу — перед богом! — И ушел, захлопнув перед носом Вассиана дверь.
Марфа тоже всю ночь не давала сыну спать — все укоряла его в бездействии, просила дать ей войско.
Даже на улице показаться было непросто, горожане кричали вслед князю: «За сколь нас царю татарскому продал?»
Пришлось уехать в Красное сельцо, где князь с болью в душе думал: «Господи, почему они все крови жаждут, почему разуму не внемлют? Не мною страх движет, а ими. Это они в ужасе ропщут, а я в рассуждениях своих спокоен».
А время шло. В ордынском стане стало совсем худо: жрать воинам нечего, одежонка на них летняя, да и та поизносилась, а на дворе осень, дожди с холодными ветрами. Небывалое дело: в орде, где даже недовольный вздох карался смертью, начался ропот.
Хан мечется в своем шатре — выхода ищет. А выход один: снова попробовать переправу, вырваться на русские просторы. Там будет и еда, и одежда, и успокоение. И уж совет был у хана, и время переправы назначено, вдруг — гонец из Сарай-Берке.