Глава XLVIII
ПАДРЕ ХАРАУТА
Из разговора разбойников можно было заключить, что мы попали в руки jarochos, шайки знаменитого бандита-священника Харауты.
– Черт возьми! – стонал Рауль. – Зачем я помешал Линкольну удержать этого монаха? Теперь не миновать нам петли. Должно быть, еще нет самого – только ждут его...
В это время послышался топот скачущей лошади. Вскоре показался мчавшийся во всю прыть всадник, направлявшийся прямо к нам.
– Вот и сам Хараута! – шепнул Рауль. – Если он меня узнает... Впрочем, не все ли равно теперь! Повесят нас всех, хуже ничего не будет...
– Где янки? – крикнул подъехавший, соскакивая на землю.
– Вот они, капитан! – ответил один из харочо, отвратительный старик в красном мундире, по-видимому, помощник начальника шайки.
– Сколько их?
– Четверо, капитан!
– Хорошо. А чего вы тут ждете?
– Приказа повесить их или расстрелять.
– Расстрелять, расстрелять. Carambo! Некогда нам заниматься петлями...
– Тут прекрасные деревья, капитан! – заметил другой, обводя вокруг рукой.
Очевидно, ему очень хотелось насладиться зрелищем повешения.
– Madre de Dios! Я говорю, что нам некогда забавляться... Санчо! Габриэль! Карлос! Прошибите скорее черепа этим тупоголовым!..
Трое названных сошли с седел, взяли винтовки, осмотрели их и выступили вперед.
– Отлично! – философствовал вслух Рауль. – Хуже смерти ничего не будет. Давай-ка потолкую на прощание с достопочтенным padre. Я скажу ему такое словечко, от которого он проворочается всю ночь без сна. Эй, padre! – крикнул он с иронией. – Нашли вы, наконец, прекрасную Маргариту?
При слабом свете луны было видно, как Хараута побледнел и пошатнулся, точно получил сильный удар.
– Стойте! – обратился он к прицеливавшимся людям. – Ведите этих оборванцев сюда. Огня! Зажгите этот хлам! Vaya! – добавил он, указывая на развалины хижины.
Сухой тростник, доски и листья мгновенно вспыхнули ярким пламенем, освещая красноватым светом всю сцену.
–О! Они хотят поджарить нас!_ – подумал я, когда нас отвязали и потащили к костру, перед которым стоял наш судья и палач.
Вокруг нас сгруппировались все харочо. Я никогда не видал – ни раньше, ни после – людей, до такой степени походивших на сумасшедших. Большая часть их состояла из самбо и метисов, но было немало и чистокровных, совершенно черных негров с Антильских островов и острова Кубы. У многих выражение свирепости усиливалось татуировкой, покрывавшей их лица. Среди них были пинтосы: пятнистые люди из лесов Акапулько. Я впервые видел людей из этого племени. Во мне вызывали отвращение их лица, покрытые красными, черными и белыми пятнами...
Одного взгляда на это нелепое сборище было бы достаточно, чтобы понять предстоявшую нам участь. Все глядели на нас с кровожадностью зверей, схвативших добычу; ни в одном взгляде не мелькало и луча сострадания или жалости...
Появление вождя этой шайки не могло изменить нашего убеждения, что мы доживаем последние минуты своей жизни. Его отталкивающая физиономия дышала ненавистью и злобой; тонкие губы подергивались отвратительной улыбкой; маленькие черные глаза отливали металлическим блеском, а кривой, как у попугая, нос с рубцом посередине придавал ему еще более мрачный вид...
На нем была пурпурного цвета manga, покрывавшая его с головы до пят; ноги были обуты в грубые сапоги из красной кожи, на которых бряцали громадные серебряные шпоры, а на голове красовалась большая черная шляпа-сомбреро с золотыми галунами. У него не было ни бороды, ни усов; длинные волосы ниспадали на бархатный воротник его манги...
Таков был падре Хараута.
Перед ним лежал связанный Рауль; оба молча измеряли друг друга взглядами. Все лицо достопочтенного padre подергивалось точно под влиянием электрического тока, а пальцы судорожно шевелились.
И все же Рауль сумел потрясти железные нервы этого человека, казавшегося недоступным никаким влияниям и воздействиям. На губах француза играла торжествующая усмешка.