– Который час, капитан? – сказал он.
– Десять, начало одиннадцатого, – отвечал я, взглянув при лунном свете на циферблат.
– Боюсь, что наш сеньор уже спит.
– Не думаю. Он, вероятно, беспокоится: ведь он ждал нас час назад.
– Совершенно верно: пока мы не приедем, он не ляжет. Ну, тогда все отлично...
– Почему же тогда все отлично?
– А потому, что тогда ужин от нас не уйдет. Холодный паштет и стаканчик красного – как вам это понравится?
– Я не голоден.
– Ну, а я голоден, как волк. Я просто мечтаю о кладовой сеньора.
– А разве вам не больше хочется видеть...
– Только после ужина. Всему свое время и свое место. Когда у человека желудок пуст, то ни к чему, кроме еды, у него аппетита не бывает. Даю вам слово, Галлер, в настоящий момент мне было бы приятнее видеть старую, толстую повариху Пепе, чем самую очаровательную девушку в Мексике, то есть Марию Светлую.
– Безобразие!..
– То есть, это только до ужина. А затем мои чувства, конечно, переменятся...
– Ах, Клейли, вы не знаете любви!
– Почему же так, капитан?
– У вас любовь не умеряет аппетита. На любимую вы глядите так же, как на картину или на редкое украшение.
– Вы хотите сказать, что у меня –с глаз долой – из сердца вон_?
– Вот именно, слово в слово. Я думаю, что сердце ваше совершенно не затронуто, а то вы не стали бы тосковать об ужине. Вот я могу теперь жить без пищи целыми днями, могу терпеть всяческие лишения... Но нет, вы этого не поймете.
– Признаюсь, не пойму. Я слишком голоден.
– Вы можете забыть – да я не удивлюсь, если вы уже и забыли, – решительно все о вашей любимой, кроме того, что она блондинка с золотистыми волосами. Разве не так?
– Признаюсь, капитан, по памяти я бы мог набросать только очень слабый портрет...
– А вот я, будь я художником, мог бы запечатлеть на полотне ее черты так же точно, как с натуры. Эти крупные листья складываются для меня в овал ее лица, в блеске кокуйо мне горят ее темные глаза, перистые листья пальм ниспадают ее черными волосами.
– Стоп! Вы бредите, капитан! Глаза у нее вовсе не темные, волосы у нее вовсе не черные...
– Что вы говорите?! У нее глаза не темные? Как воронье крыло, как глухая ночь!
– У нее глаза голубые, как лазурь.
– Нет, черные! Да вы о ком говорите?
– О Марии Светлой...
– Ах, это совсем другое дело! – И мы от всего сердца расхохотались.
Снова воцарилось молчание. Тишина ночи нарушалась лишь топотом коней по твердой земле, позвякиванием шпор и бряцанием железных ножен, бившихся по седлам.
Мы пересекли заросшую кактусами песчаную полосу и подъезжали к опушке высокого леса, когда привычный взгляд Линкольна различил во мраке человеческий силуэт. Охотник сейчас же сказал об этом мне.
– Стой, – крикнул я вполголоса.
Отряд натянул поводья. Впереди, в кустах, был слышен шорох.
– Quien viva? (Кто идет?) – крикнул Рауль, ехавший впереди.
– Un amigo! (Друг!) – был ответ.
Я поравнялся с Раулем и закричал:
– Acercate! Acercate! (Подойдите поближе!)
Человеческая фигура вынырнула из кустов и приблизилась ко мне.
– Esta el capitan? (Капитан?)
Я узнал проводника, которого дал нам дон Косме...
Подойдя вплотную, мексиканец подал мне клочок бумаги. Я отъехал на открытое место и попытался прочесть записку при лунном свете. Но карандашные строки расплывались перед глазами, и я не мог разобрать ни буквы.
– Попробуйте вы, Клейли! Может быть, у вас глаза лучше моих.
– Нет, – отвечал Клейли, разглядев бумажку. – Я еле вижу строки.
– Esperate, mi amo! (Погодите!) – сказал мне проводник. Мы застыли на месте.
Мексиканец снял с головы тяжелое сомбреро и шагнул в темную глубину леса. Через секунду с кроны palma redonda слетело что-то блестящее. То был огромный тропический светляк – кокуйо. Он с тихим жужжанием закружился на высоте двух-трех метров над землей. Проводник подпрыгнул и шляпой смахнул его на траву, а потом накрыл его той же шляпой и, засунув туда руку, вытащил блестящее насекомое и подал мне.
– La! (Ну, вот!)
– No muerde! (Не кусается!) – добавил он, видя, что я колеблюсь взять в руки странное насекомое, похожее по форме на жука.
Я взял кокуйо в руку. Его большие круглые глаза сверкали зеленовато-золотым светом. Я поднес жука к бумаге, но его слабый свет еле отразился на ней.
– Да ведь, чтобы что-нибудь прочесть, нужно набрать дюжину таких светляков! – сказал я проводнику.
– No, senor, uno basti: asi! (Нет, сеньор, довольно и одного: вот так!) – И мексиканец, взяв кокуйо пальцами, легонько прижал его к поверхности бумаги. Насекомое сразу вспыхнуло ярким блеском и осветило на бумаге круг в несколько сантиметров диаметром.