- Это Изолина! - подумал я. - Это она!
Желтое домино вальсировало с молодым изящным офицером и кокетливо склоняло голову к его плечу. Я все время следил за этой парой. Окончив танцевать, они уселись беседовать в уютный укромный уголок. Не в силах сдерживать себя, я приблизился к ним, чтобы слышать разговор. Офицер умолял свою даму снять маску. Она долго не соглашалась, но наконец исполнила его просьбу. Бог мой, что я увидел! Негритянка с толстыми губами и выдающимися скулами. Офицер, пораженный такой неожиданностью, пробормотал какое-то извинение и скрылся в толпе.
Негритянка между тем снова надела маску и удалилась, вероятно, совсем покинув бал, так как желтого домино я уже больше нигде не видел.
Я окончательно потерял надежду увидеть Изолину. Или она совсем не приехала, или не хотела быть узнанной кем бы то ни было, даже мною.
Последнее предположение было для меня особенно мучительным. С горя я отправился в буфет, где выпил вина, которое меня несколько развеселило. У меня появилось желание потанцевать, и с этой целью я вернулся в зал. Наверху мне попалось голубое домино, и я пригласил его. Домино согласилось. Дама моя говорила по-французски.
В городе живет много французов: ювелиры, дантисты, портные, модистки. Я решил, что мое голубое домино, вероятно, модистка.
Она была так стройна, грациозна и так хорошо танцевала, что мы обращали на себя всеобщее внимание.
Когда мы кончили вальсировать, я попросил позволения побыть с нею до следующего танца, чтобы потом снова пригласить ее.
Она согласилась, но спросила: неужели здесь нет другой дамы, с которой я предпочел бы танцевать?
- Нет, - ответил я, - только с вами!
- Это мне очень лестно, - заметила моя дама, - и было бы еще более лестно, если бы вы знали, кто я.
- Я очень сожалею, - продолжал я, - что не знаю вас и, может быть, никогда не узнаю, если вы не согласитесь снять маску.
- Это невозможно, потому что, увидев мое лицо, вы не захотите больше со мною танцевать. А вы так хорошо вальсируете!
- Сомневаюсь, чтобы ваше лицо могло произвести подобное впечатление на кого бы то ни было! Умоляю вас, снимите маску! Я ведь не в маске.
- Вам нет причины скрывать свое лицо.
«Портниха не глупа», - подумал я, продолжая разговор.
- Вы слишком любезны, вы льстите мне!
- Не без цели: вы краснеете, и это вам идет. Кто вы? Мексиканец? Военный? Штатский? По-моему, вы скорее всего поэт? У вас бледное лицо, рассеянный вид… Вы вздыхаете…
- Кажется, я еще ни разу не вздохнул во время нашего разговора?…
- Да, но до нашего разговора?… Вы были как будто заинтересованы желтым домино…
- Желтым домино? - спросил я.
- Да, которое танцевало с красивым молодым офицером. Я думала, что вы сочинили стихи в честь этой дамы и, не видя ее лица, воспели ее ноги, - сказало голубое домино смеясь. - Но в конце концов увидели ее лицо. И как вы были разочарованы!
- Не то что разочарован… а мне было очень ее жаль. Бедняжка, вероятно, сейчас же уехала домой, но как хорошо она танцевала! Как танцевала!
- Я все еще жду ответа на свой вопрос - вы поэт?
- Поэтом я не могу себя назвать, но не отрицаю, что мне случалось писать стихи.
- Я так и думала. Ах! Если бы я могла вдохновить вас написать мне стихи!
- Как, не зная вашего имени? Не увидев вашего лица?
- Стоит мне снять маску, и ваше поэтическое настроение исчезнет, как дым.
«Нет, это не модистка, - решил я. - Это дама из высшего общества. Да и умна! И, разумеется, она красива. Некрасивая женщина не может так говорить».
- Умоляю вас, снимите маску! Если бы мы не были на балу, я на коленях молил бы вас об этом!
- Смотрите, как бы вам не пришлось раскаиваться, если я исполню вашу просьбу. Вспомните желтое домино.
- Как вам нравится мучить меня. Если даже предположить, что ваше лицо так же черно, как лицо желтого домино, я уверен, что не замечу его черноты!
- Подумайте хорошенько о том, что вы сказали.
- Я говорю вполне обдуманно.
- Ну, в таком случае… снимайте!
Дрожащими пальцами я развязал тесемочки, придерживающие маску, и, пораженный, выронил ее из рук. Передо мною было лицо желтого домино с теми же толстыми губами и выдающимися скулами. Я не знал, что сказать, и машинально опустился на стул, не в силах что-либо произнести.
Моя собеседница разразилась громким хохотом.
- Ну-с, господин поэт, что же вы? Вдохновляет теперь вас мое лицо? Когда прикажете мне ожидать стихи? Сегодня? Или, быть может, никогда? Однако вы, как я вижу, ничуть не любезнее вашего соотечественника, лейтенанта.