Прилюдно арестовавший когда-то в поселке начальника стройки Нухмана, тоже легенду, за то, что на «ноябрьские» у всех на глазах, подвыпивший, влепил в ухо вербованному: высокой справедливости ради в городе начальнику впаяли трое суток, больше нельзя было, стройка — ударная!
Вскинулся, нашел Павлика глазами, снова стал жестами — как говаривали на рапортах чуть не все наши отцы-строители с ударением на последнем слоге — на пальцах стал объяснять: мол, увидимся! И он снисходительно покивал, руками развел и тоже приподнял пятерню: не беспокойся, куда, мол, ты — от милиции?
— И Нухман здесь? — спросил у Марии.
— Абрам Михалыч? — уважительно переспросила. — Подходили с девочками с ним поздороваться… Сейчас покажу, где сидит…
Сама она из первых на стройке сибирячек, всем классом приехавших сюда из пригородной Байдаевки, разумеется — за романтикой, тогда за нею приезжали многие: к сосланному сюда за непокорство и своеволие Нухману.
— Как он?
— Ты знаешь, как огурчик! — сказала с радостным удивлением, но как бы и с застарелой болью: Слава, Станислав Андреич её, спиртного на дух не переносил, ни с кем не выпивал, и это тоже было негласной его виной. Сколько пришлось ей пережить, когда он, с неуемным его характером, ослеп, когда с трудом передвигался по комнатам.
А Нухман в свои девяносто без рюмки не садится за стол!
Когда получил свой трехдневный «срок» и под присмотром уже городской милиции на трамвайных путях лед окалывал, новостроечные наши, поселковые ухари ездили туда его подзуживать: мол, получается у тебя, начальник, — умеешь!
— В том-то и дело, что я и этому давно научился! — проговорил он, не отрываясь от лома. — А вас-то и сюда поставить нельзя: не будет толку!
Великие люди были — эти, настоящие-то наши прорабы!
А, может, потому-то и не дали снять тогда двухсерийный фильм по «Пашке, моей милиции», что другие прорабы, из разрушителей-передельщиков, были уже на подходе?
Пять лет назад, на празднике сорокалетия «первого колышка», попросил его: внесите, мол, Абрам Михайлович, ясность. Какой из братьев Юдиных вбил его, в конце-то концов, — Виктор или Иван?
— Если честно, не помню, — признался он простодушно. — Наверно, выпивши был…
Завязанный-перезавязанный всеми, какие только могут быть у нашего брата, у пьющего писателя, узлами, нарочно виновато сказал ему:
— Давайте хоть чокнемся!
Палец, когда стал ему наливать, к бутылке он приложил не под горлышком, а, старая школа, сверху: вдруг недолью?
— Ну, хватит, — удовлетворенно сказал потом. — А то я сегодня тут — чуть уже не со всеми… помнят меня, ты знаешь!
— Девчата передали ему, обернулся, — проговорила Маша. — Поздоровайся!
И солнышком блеснула в передних рядах облетевшая, как одуванчик, головка нашего первого начальника: обернулся, вгляделся, улыбнулся. И покачал ладонью как из правительственной машины значительно: морозоустойчивый наш бесценный реликт.
Сколько всем им, сидящим в зале, мог бы нынче сказать, но по откровенной просьбе главы нашего района, опытного царедворца, буду помалкивать. Слова мне не дадут: могу нарушить торжество неожиданной речью или еще какой-нибудь своевольной выходкой, как нарушал, бывало, собрания в то время, когда он был секретарем парткома на стройке…
Одни и те же герои?
Из них, из них-то.
Да нет, вот они и нам воздают должное… Двое молоденьких ведущих, он и она, перехватывают речь друг у дружки: когда-то, мол, вы пришли на пустырь… своими горячими сердцами отогревали мерзлую сибирскую землю… не бросали в беде… подставляли плечо уставшим… задымили трубы, выросли заводские корпуса… стали настоящими мастерами… эстафету трудовой славы сегодня подхватили молодые… спасибо за ваш труд, за ваши щедрые сердца… за то, что всё отдали…
…этому господинчику в очечках и с кукишем?.. Который теперь призывает всех адаптироваться. Он — сидящих в этом зале и всех, кто в Кузне живет… Кто-то другой из них — в Норильске призывает… в Красноярске… в Москве и в Питере будем адаптироваться. Сокращаться и упрощаться, а что? Уж как-то да ко всему приспособимся: да здравствует наш адаптированный народ! Да здравствует единая адаптированная Россия… или уже — можно и с маленькой буквы? Россию-то. Адаптированную?
Ну, как это свое смятение объяснить?..
Закричать?
Ведь крикнул же, когда среди первых добровольцев-москвичей назвали несуществовашего никогда Ветчинова, ведь крикнул же:
— Серёжа Вечтомов!