Вон как они обнимают друг дружку, как один к другому идут, ни на кого вокруг не обращая внимания, как издали тянут руки…
— Можно, мы с тобой потихоньку обойдём краешком? — попросил Арамбия.
Пошли, и я тут же неловко почувствовал себя: и один окликает Хапая, и другой, а третий спускается с фотоаппаратом: сняться на память. Ну, будто я к чужой славе примазался.
Но тут вдруг повезло и мне:
— Вот этот в спортивном костюме, с костылём — вроде лицо знакомое?
— Малёнкин, — сказал Арамбий. — Когда-то к нам в Майкоп приезжал…
— Слу-ушай! — протянул я. — Давай-ка подойдём.
— Это писатель, — сказал Малёнкину Арамбий. — Болельщик наш…
И я заторопился:
— Помните, начало семидесятых в Майкопе?.. Новосибирец Валя Глухов, Эдик Агафонов из Красноярска…
— Нету Эдика, — сказал Малёнкин. — Давно уже. Но они там проводят чемпионат его имени… Настоящий был боец.
— Во-от! А я тогда только что переехал в Майкоп, никак не мог прижиться, до того было несладко…
— Наши чуть было на лопатки его не бросили! — профессионально обрисовал Хапай тогдашние мои беды.
— Да, так и было, считай!.. А кто мне тогда дух поддерживал? Сибиряки, что приезжали… уж я тогда за вас за всех попереживал, покричал, порадовался! Один!.. На весь зал. А после повесть написал: «Скрытая работа». Мне потом за неё дали премию и кино по ней сняли. И главного героя там — будь здоров паренёк! — я назвал Эдик Агафонов, а главную героиню… уж вы простите меня за это, но сибирячка настоящая, такой характер, что любому мужику нос утрёт, так вот, знаете как её назвал? Любка Малёнкина!.. В честь вас.
— Дочка твоя! — подначил Арамбий.
Но у Малёнкина повлажнели глаза:
— Спасибо за память!
— Это вам спасибо: вы мне помогли! Выстоять в чужом тогда городе.
В этом месте меня можно спросить: а почему ты, дядька-писатель, не обрисуешь тут внешность этого твоего Малёнкина?.. Или лучше не надо, потому что ему, как и тебе, тоже в ближайший понедельник — сто лет? Да ещё с костылём: только что, говорит, из больницы…
Ну, конечно же!
Но оба мы с Малёнкиным были в те минуты как мальчики.
Да только ли мы?
Когда встретились ещё перед входом во Дворец, к группе адыгейских борцов подошёл обняться высокий, с худощавым лицом, уже достаточно пожилой, но явно спортивного вида человек: весь его облик свидетельствовал о скрытой силе и гибкости.
— Скажи-ка, Арамбий, — начал я еле слышно, и он, не дожидаясь, согласно кивнул:
— Рудман, правильно!
И мы тоже обнялись, я сказал:
— Помню вас перед Тегераном в Майкопе: папа Шульц, Ципурский ходили уже в гигантах, а Рудман был как бы уже и с ними, но с ковра ещё не ушел, ещё боролся…
— Спасибо, что помните! — сказал он растроганно.
— Где вы сейчас, Давид?
— В Штатах живу. Тренирую ребят.
— Но Россию, но Россию…
И он опередил меня:
— Разве бы иначе я прилетел?
…В перерыве, чуть не единственный, остался сидеть в опустевшем зале: некая моя особенность, что ли. Может быть, — тот самый «прибабах», который есть чуть не у каждого из нас. Но всё кажется: теперь, когда ты один, тебе больше достаётся не всем предназначенных картин, звуков, шорохов, разговоров.
Пошла репетиция торжественного закрытия, движение колонн, где каждый ещё в своём, кто в чем пришел, перегруппировка на ходу, команды в микрофон, а то и не совсем корректные комментарии, а зал с двух концов, снизу вверх и по кругу, деловито обходили проводники в цивильном с собаками на поводках: значит, должен быть всё-таки Президент. Ожидают.
Достал записную книжку, чтобы по свежим следам подправить ставший совсем никудышним почерк, и выпала газетная вырезка, которую недавно прислал из Новокузнецка Толя Низюк, мастер спорта международного класса, начинавший когда-то тренировать кубанских самбистов. Приготовленная уже для Старого Оскола, утром попалась на глаза и прихватил для Арамбия. Беседа бывшего «красного директора» Запсиба Бориса Кустова: «Мир состоит не только из бессовестных и продажных людей». В электричке отчеркнул для Хапая крошечный ребус: «Звонит мне как-то начальник производственного отдела Морозов: „Борис Александрович, можешь к нам зайти? Гарантирую, ты такого ещё не видел“. Захожу, вижу сидит такой невзрачный парень. „Вот сталь ноль просит и чтоб подешевле“ — говорит Морозов. „А в чём проблема? — не могу понять. — Такой металл у нас есть, пусть платит деньги и забирает“. „Деньги у него есть, — почему-то смеётся Морозов и, обращаясь к парню, — покажи.“ Тот задирает одну штанину, другую — мать честна: к ногам привязаны пачки купюр… Продали мы ему вагон металла. И другим таким, кто честно зарабатывал — мы по документам проверяли — продавали. И нам это было выгодно, и им заработать давали.