На памятник быстро положила букетик наученная молодой парой маленькая девочка с пышным голубым бантом, тут же бросилась обратно к родителям, цветы упали, и оторвавшийся в этот момент от творчества, чтобы „поднять очи горе“ молодой пиит увидал это и быстренько подошел положить их обратно.
Я не удержался.
— Молодец, — сказал мягко. — Ты вот стихи пишешь, хорошо… А ты знаешь, что в одном из самых первых своих поэтических опытов, которые теперь принято печатать в полных изданиях, Александр Сергеич писал: „не арап, не турок я. За учтивого китайца, грубого американца почитать меня нельзя…“ А? — и повел подбородком на шляпу на скамейке. — Понимаешь? Он не любил Америку!
— Я говорил ему, зачем ты её, — вырвалось у мальчика. — Это дедушка!
— Ну, извини, брат! — сказал я ему. И повернулся к деду мальчика. — И вы уж меня извините…
— Да кто её теперь любит! — сказал он чуть не возмущенно. — Думал, напечет ещё, вон какое солнце… А ничего другого, как не смотрел…
Сперва отодвинул шляпу, а потом, мотнув головой, взял и положил с другой стороны от себя: как бы убрал от внука подальше…
Ну, правильно! — думал я, переходя через мостик. — Правильно, что убрал. Чего ей рядом с мальчиком делать!
Но чувство недовольства собой подтачивало: ну, что ты всюду суешься! Испортил настроение людям… День, и правда что, жаркий… вообще — июнь! Не черные же цилиндры, какие любил Александр Сергеевич, тут продавать… но с другой-то стороны: а что, что? Может быть, кто-то и купил бы, и положил бы дома на вешалку… на книжную полку, может. Как память. Но причем тут этот несчастный ковбой, пострадавший от компании „Мальборо“?!
На просторном деревянном помосте с легкою раковиной над ним уже стояли высокие гости, ведущая объявила, что дает слово „благочинному церквей Одинцовского района архимандриту Нестору“, и я заспешил к обширной и довольно плотной празднично одетой толпе, стал, чтобы лучше было слыхать, обходить её сбоку…
— Для Руси и для русских, для русского государства Александр Сергеевич Пушкин — знаковая фигура, — проникновенно и медленно начал архимандрит, и в голосе его зазвучала торжественность, вернувшая благодатную уверенность не только в значительности праздника, которая не должна быть нарушена чужим разлагающим влиянием, но и в святости этих мест вообще… ну, разве это не так, думал, — разве не так?
Недаром в юношеском отрывке из „Бовы“: „О, Никола!.. Савва мученик!“ Косвенное доказательство посещения Саввино-Сторожевского монастыря и прямое — пережитого когда-то детского трепета перед покровителем здешних мест… пусть будет и „Монах“ вначале, и чего только не будет потом, и все же, все же… „Бесить попов не наше ремесло“ сказано вроде мельком, но и с определенностью — уже тогда. Но какая вера там, где о ней вроде бы — ни слова… „преданья старины глубокой“!.. А что такое предание?.. Как там у Григория Паламы, одного из первоучителей и толкователей знания о Божественной энергии: „традиционализм — передача предания от первоисточника к поколению.“
Сгусток Божественной энергии — вот что такое предание. Тоже способ общения с ушедшими предками. Как и в старинной песне!
Невольно стал продвигаться поближе к стоявшим в ожидании своей очереди живописным группками самодеятельных артистов.
— Откуда будем? — спрашивал полушутливо.
— Ансамбль „Зоряночка“… Из Назареьва.
Переходил к другим:
— А ваш хор как звать-величать?
— „Калина“…
— Откуда здесь?
— Дворец „Мечта“. Одинцово…
И вдруг:
— Что ж вы своих-то не узнаете?..
Русская красавица в роскошном кокошнике… где же виделись, где?
— Да ведь Валя, Валя я… ну?
— Валентина Петровна! Вот грех-то…
— Да что вы: может, и правда разбогатею?
Уж не то что разбогатеть — хоть бы зарплату в Звенигороде, в музыкальной школе ей, умнице и добрячке, прибавили!
Нашего внука Глебку учит на баяне играть.
— Значит, и ершовские тут? — спрашиваю.
— А как же! — степенно отвечает женщина чуть постарше, но в таком же наряде. — Хор „Русская народная песня“. Из Ершова!
— На репетицию тогда и спешила! — чуть ли не виновато припоминает Валентина Петровна, которая однажды во время разговора с нами в „музыкалке“, всплеснула вдруг руками, поглядев на часы, и опрометью кинулась к раздевалке. Хорошо, что не замешкался подать ей пальто — и правда бы, без него убежала. — К нам только один вечерний автобус, вы представляете?
Чего ж не представлять: сами так живем — в Кобяково.