— Не только в первый…
— Ну, вот. А он положил в неё несколько камней…
— Отчаянный парень! — сказал я уже совершенно искренно.
— Он такой и остался! — откликнулся Миша. — Я вас как-нибудь познакомлю.
— А где он сейчас?
— Дай сперва досказать: положил несколько камней… Пролез в дырку, в зарослях отлежался, а потом приспособил эту самую камышину: одной рукой её во рту держит, а второй цепляется за траву, попу переставляет, боком себя подтаскивает…
— Тоже, слушай, достойно учебника по истории!
— Самое интересное, что ему это почти удалось!
— Почти?
— Запутался в лямке, горло передавила: боезапас-то в сумку положил — будь здоров! Камышину не удержал, выпала, стал захлёбываться, тут-то часовой его и заметил. Бросился, вытащил на берег уже совсем близко от Паулюса, а что Витьке — Витьке только того и надо: руку — в сумку, выхватил камень, запулил…
— И попал?
— Да ведь сколько готовился! Немцы так небось к войне не готовились — попал в кость пониже колена, самое, знаешь, больное место… Часовой его схватил, руки за спину, замахнулся, а Паулюс как заорет. Уже на русском: отставить! Не сметь!.. Тут подбежал второй часовой, не знает, что делать, а фельдмаршал показывает своему денщику на камышину — плавает рядом с берегом. Денщик бросился, в чем был, достал, подал Паулюсу. Тот сперва долго её рассматривал, потом сказал что-то денщику, тот возле Витьки остался, а Паулюс вошел в дом и вернулся уже в фельдмаршальской форме, ты представляешь?.. Отпустите, говорит, мальчика: я буду с ним говорить. И вот Витька стоит перед ним, не знает, что делать. Побежать — догонят, вон их сколько… А Паулюс взял под козырек и громко говорит: русский мальчик! Я знаю, твой отец был настоящий солдат. И ему было за что сражаться. Ты — тоже настоящий воин, русский мальчик. Ты меня победил… И я прошу у тебя мира. И прощения прошу. Не у них у всех! — показал куда-то рукой. У тебя!.. Витька рассказывал потом: говорит, а у самого — по щекам…
— Да, уж если у меня теперь, — виновато сказал я Мише, доставая платок.
Он снова обернулся на миг, в глазах его тоже сверкнули блестки:
— А ты думал, война тогда в сорок пятом в Берлине закончилась?.. Нет, брат: вот тут потом — через несколько лет. Под Москвой. Недалеко от Немчиновки. И закончил её, считай, наш земляк: кубанский казачок.
— Он с Кубани?
— Отец у него с Кубани. Мама сибирячка.
— Что ж ты мне никогда не рассказывал? — упрекнул я Мишу.
— Это она ему всегда: вылитый отец!
— Почему молчал-то?
— Ну, как-то не пришлось. Бывает, там затоскуешь. В командировке… Начнешь друзей вспоминать. Думал иногда: надо их познакомить. Тебя с ним. А как?.. Ты дома не сидишь. Он где-то по всему свету мотается, мать вот даже не знает, где сейчас. Скорее всего, говорит, на своей даче, в Арабских Эмиратах…
— У него там дача?
— Представь себе. На берегу океана. Шейх ему подарил.
— Шейх? Дачу? Ну, Миша: чем дальше в лес, как говорится…
— Это как бы отдельная история. Это уже потом. Давай сперва про Паулюса доскажу…
— Миша! — сказал я решительно. — Кто из нас сочинитель?.. Я или ты? Отбиваешь хлеб. Как раньше говорили блатные, чужую горбушку хаваешь!
— Ну, видишь, как оно получается? — тон у Миши переменился. — Кто-то, и в самом деле, сидит в своем кабинете в Москве или на даче под Москвой и всё из пальца высасывает…
— Это ты про меня?
— Да нет, ты как раз легкий на ногу.
— Спасибо, уважил.
— Я о наших книжных развалах: когда сюда собираюсь, мужики, с которыми на кране работаю, просят: Лексеич! Привези чего-нибудь почитать. Для души. А я на Арбате начну листать книжки — ну, такое дерьмо… эх, думаю! Собрался бы кто-нибудь о наших ребятах за рубежом, которые там то одному утрут нос, то другому по нему щёлкнут… О тех же наших хоккеистах.
— В мой огород, все-таки?
— Да почему — в твой? На всех хватило бы камешков. На весь ваш писательский шалман. Ну, Костя Цзю или там братья Кличко — это у всех на слуху. А сколько наших ребят, о которых никто не знает, тем же американцам вставляют перо в задницу… Или я не прав?