— Ну и пиши! — Главный, похоже, загорелся — уж кому-кому, а ему прекрасно известно, что если я ссылаюсь на информированный источник, значит, источник этот не только существует, но и является проверенным и надежным. — Прям так и пиши — прозрачным намеком!
— Мне кажется, это не только очень смелое толкование фактов — но и вообще преждевременно, — произнесла мягко, но категорично, напоминая ему, что всегда предпочту сто раз все проверить, прежде чем писать. — Может, лучше, чтобы они сначала высказали свою точку зрения на Улитина и его смерть? Не то потом начнут вам звонить или каких-нибудь ваших знакомых найдут, а вы меня будете упрекать, что я хороших людей обидела за глаза, высказаться им не дала…
Если главный и понял, что это камень в его огород — напоминание о его реакции на предыдущий мой материал, в котором я обидела какого-то его знакомого, — то никак это не показал.
— Это верно — надо и им слово предоставить, — согласился, не зная, какие у меня имеются факты, но понимая, что у меня на уме.
Лично я всегда люблю предоставлять слово тем, кого в своих материалах в чем-то обвиняю, — и не важно, что они скажут, для материала их присутствие все равно только в плюс. Вот, например, если в банке мне будут петь дифирамбы Улитину, то мой рассказ о том, как Улитина из этого самого банка выпихивали, будет читаться куда интереснее. И версию, согласно которой именно кто-то из «Нефтабанка» Улитина и убрал, мне даже не надо будет озвучивать — читатель сам придет к этому выводу. Достаточно ему прочитать лицемерные высказывания кого-нибудь из руководства «Нефтабанка», а потом историю с наркотиками, а в финале мою фразу о том, что вряд ли мы когда-нибудь узнаем, кто убил Андрея Улитина, — и все, вывод сделан, потому что он прям на поверхности лежит.
На столе у Сережи зазвонил телефон, и он схватил трубку, показав мне жестом, чтоб я подождала, он быстро. В этом я сомневалась — сколько раз он при мне разговаривал по телефону и почти всегда разговор затягивался, — но мне некуда было торопиться.
Главный, как я и ожидала, увлекся разговором, напрочь забыв обо мне. И явно не опасаясь, что я буду подслушивать, — наверное, он все-таки неплохо меня знал и мне доверял. А я и в самом деле не прислушивалась к тому, что он говорил. Я, искоса поглядывая на Сережу, думала о своем — и не об Улитине совсем.
Наверное, все дело было в том, что несколько минут назад между мной и главным произошел такой достаточно игривый разговор — и теперь я вспоминала то, что было когда-то. То, что было приятно вспомнить даже сейчас, много лет спустя.
Это было в 90-м, осенью — вскоре после моего двадцатилетия. Весной я перешла в отдел спорта, и Вайнберг с ходу пробил мне полную ставку, сто рублей — копейки по тем временам, но для газеты и хорошие деньги, и показатель высокого статуса. А заодно с помощью благоволившей ко мне Наташки организовал мое вступление в престижный тогда Союз журналистов.
Причем не ради того, чтобы гарантировать мое согласие на секс в любое время и в любом месте, — секс со мной как с сотрудником его отдела ему был не нужен, он, видно, опасался, что это повлияет на наши рабочие отношения. И сделал все потому, что искренне считал, что я этого заслуживаю — и газете стоит на меня разориться и ввести лишнюю полную ставку ради того, чтобы не потерять ценного кадра, которого могут переманить другие.
Я к тому моменту проработала в редакции три года — и по редакционным меркам этого было слишком мало, чтобы получить то, что получила я. Так что у меня были все основания для того, чтобы собой гордиться. И мне жутко нравилась членская книжечка Союза журналистов — хотя единственным благом был проход в Домжур, в который я и так проходила, по редакционному удостоверению, — и то, что я не просто корреспондент, но, можно сказать, заместитель заведующего отделом. Отдел у нас, правда, был самый маленький в газете, всего четыре человека, включая Леньку и меня, — но на время Ленькиных отлучек, а они часто случались с учетом его любви к пьянкам и выездам с девицами в загородные пансионаты, именно я его замещала. Что мне, бесспорно, очень льстило.
Как раз тем летом Сережа и обратил на меня внимание. Раньше я с ним старалась не сталкиваться — он производил на меня приятное впечатление, но все же он был главный редактор, и ему тогда было уже около сорока, а мне двадцать, и я ощущала разницу в возрасте и социальном положении. А к тому же не раз слышала, как он орет на тех, кем недоволен, — и совсем не хотела, чтобы такой ор был адресован мне. И старалась обходить его стороной.
Я знала, что он большой любитель женского пола — по крайней мере так гласили слухи. И даже называли имена тех, кто был удостоен чести побывать с ним в одной постели, — хотя я и не была уверена, что слухи правдивы. Потому что, как выяснила чуть позже, Сережа был очень осторожен — по крайней мере тогда — и всячески поддерживал свой авторитет и явно не хотел превращать редакцию в большой гарем.
Позж, уже в период нашей с ним связи, он стал менее стеснителен — но до нее все ограничивались не имеющими подтверждений слухами. Хотя, возможно, все дело было в том, что у главного была какая-то связь на стороне, закончившаяся к началу нашего краткосрочного романа, — а плюс в тот период он в очередной раз числился состоящим в официальном браке.
Зато позже он разошелся — и как-то, лет пять назад, даже тайно поручил мне сводить в венерический диспансер новую секретаршу, высокую грудастую девицу, за короткий срок умудрившуюся переспать чуть ли не со всем мужским населением редакции. И я, оценив доверие, ее туда отвела — чтобы не любящий презервативов Сережа мог спокойно эту девицу пользовать, не беспокоясь о драгоценном своем здоровье.