А вдоль и поперек железных дорог, намертво перекрыв их, пройдут фронты, поскачут конные, размахивая острыми клинками и стреляя друг в друга. Одни – желая вернуть все старое, отжившее свой век на этой многострадальной Русской земле, другие – с верой в светлое будущее, в справедливость, в мировую Революцию, несущую освобождение трудящимся всей земли…
Но пока, как чахоточный румянец на щеках обреченного на смерть самодержавия, сияли желтым лаком и зеркальными стеклами вагоны первого класса, следом за ними стояли темно-синие второго и совсем простые, зелененькие – третьего. Начищенные поручни, отутюженная форма услужливых проводников; радужно, двуцветно блестят в свете фонарей „миксты“ – желто-зеленые вагоны смешанной классности…
Алексей Фадеевич Невроцкий пришел на вокзал за десять минут до отправления. Предъявив пожилому проводнику билет, прошел в купе, отказавшись от предложения поднести вещи. Да и что подносить, если вещей-то – один небольшой саквояж темно-коричневой кожи, похожий на докторский.
Соседом по купе оказался худощавый молодой человек, на вид скромный, из хорошей семьи.
Невроцкий поставил саквояж, положил на полку шляпу, сел:
– Будем знакомиться? Невроцкий Алексей Фадеевич.
– Черников Анатолий Николаевич. – Щеки молодого человека покрылись легким румянцем.
„Стеснительный“, – равнодушно отметил Невроцкий.
Быстро и внимательно осмотрев попутчика, определил, что тот либо художник, либо литератор: на это у Невроцкого глаз был „набит“. Багажа мало: значит, в Питер ненадолго. В том, что его попутчик москвич, у Невроцкого сомнения не было – отсутствовала в том некая чопорная холодность, столь свойственная истым петербуржцам.
Прозвонил вокзальный колокол, свистнул паровоз, лязгнули сцепы, и мимо окна тихо поплыли перрон с провожающими, желтые фонари, усталые носильщики, спешащие к другому поезду, группа весело смеющихся молодых офицеров в новенькой, еще не обмятой форме, городовой с огромными усами, тупо глядящий на проходившие к выходной стреле вагоны.
Неожиданно дверь их купе раскрылась. Держась за косяк пухлой рукой, в дверном проеме стоял затянутый в модный синий костюм – „тайер“ – мужчина средних лет.
– Господа, не откажите… – он перевел взгляд пьяно поблескивавших глаз с Черникова на одетого в темную тройку, с солидной золотой цепью на жилете, Невроцкого. – Не откажите составить компанию. Есть шустовский коньячок, а закусочка собрана в ресторане „Россия“ на Петровских линиях. Прямо в корзиночке. Очень прошу не отказать, господа…
Невроцкий вопросительно посмотрел на Черникова. Тот в ответ смущенно улыбнулся и неопределенно пожал плечами.
– Пойдемте, Анатолий Николаевич, неудобно отказать попутчику. – Невроцкий решил все взять в свои руки: от этого телка пока дождешься. Купчик-то, видно, навеселе, да с деньгой. Может, потом его в картишки соблазнить?
Коньяк был действительно хорош, да и закуска. Видно, провожавшие Кудина, как отрекомендовался их новый знакомый, знали толк в чревоугодии.
– Погуляли… – сыто жмурился Тихон Иванович Кудин, – и на Большой Дмитровке в театре-ресторане „Шантеклер“, и в „Новом Петергофе“, и в подвальчике „У Мартьяныча“… Люблю, грешник, это дело.
– Торгуете? – вроде ненароком осведомился Невроцкий.
– Помаленьку… – засмеялся Кудин. – Всем помаленьку. И магазины есть ювелирные, и комиссионная торговля, да и чего другого не пропущу! Купец, он свою выгоду всегда блюсти должен. А вы?
– Пишу, – коротко отозвался Черников.
– Хорошее дело! Вот… – Кудин достал из-за спины сложенный вдвое петербургский еженедельник „Солнце России“, – как председателя Государственной думы Родзянку изобразили! А?! – Он развернул лист с карикатурой. – Говорят, издатель лучших художников перекупил: Ре-Ми, Лебедева, Радакова, Дени… А слышали, господа, новый куплет про министра внутренних дел Протопопова? Нет? Это на мотив „Алла-верды“:
Да будет с ним святой Егорий,Но интереснее всего,Какую сумму взял Григорий[3]За назначение его!– Каково, господа, а?! – Он счастливо рассмеялся.
– Распутин наше несчастье… – глухо сказал Невроцкий. – Могу вам как юрист сказать: хорошего нам более ждать нечего. Вот, представьте, некий Назаров, его как раз недавно судили, предпринял попытку ограбить Казанский собор! Мыслимое ли дело раньше такое? Да за это надо, как в старину, на площади, принародно кнутом у столба насмерть забивать. А его? В вечную каторгу и отлучили от Церкви. И адвокат, причем отметьте, один из лучших в Питере, после процесса заявил: это ненадолго! На что намекает, наглец?!