– А разве о таком не принято предупреждать? – изумилась глава.
Ощутив себя самым глупым и мнительным человеком на свете, Вера стыдливо прикрыла глаза, однако желание провалиться под пол от неловкости момента от этого не улетучилось, а, напротив, сделалось еще сильнее.
«Впрочем, все, если подумать, не так уж и плохо: умудрись я сломать барьер, что случилось бы тогда?»
Девушка слабо поморщилась.
«Хотя – чего это я? Ни мне, ни – в теории – моему дедушке преодолеть чары главы наверняка не под силу».
Пока она размышляла, глава продолжала готовиться к некому ритуалу: утробно бормоча себе под нос что-то неразборчивое, смуглая красавица доставала из миниатюрного кисета, похожего на один из тех, где герои старинных книг и фильмов хранили табак, разнообразные предметы, по законам физики не вместившиеся бы даже в сумку гораздо больших размеров – увесистый сундучок, вытянутые свечи, идущие из декоративных голов каких-то чудовищ, доску Уиджа с незнакомым алфавитом, по краям украшенную блестящими когтями, разворачивающими ее, будто карту.
Все эти вещи она задумчиво раскладывала вокруг себя в строгой последовательности или передавала помощникам: те, высокие и худощавые, напоминающие заведенных роботов или кукол-марионеток, рваными движениями расставляли артефакты тем же образом, что и глава, не произнося ни слова.
В сумраке ритуальной комнаты Вере были видны лишь уголки их белоснежных подбородков: одинаковые, как у близнецов, с размещенными ниже обычного накрашенными губами, замершими в одной на всех легчайшей полуулыбке.
Впрочем, учитывая необычность этого мира, было бы резонно предположить, что черные рты – это, вероятно, у них от рождения.
– А что Вам сегодня снилось, кстати? – как бы между делом спросила глава, зажигая свечу от пальца. Огонек, дрожащий на кончике ее ногтя, гипнотически покачивался, то удлинняясь, а то становясь совсем крохотным, словно далекий солнечный зайчик. – Жуть как интересно.
Несмотря на то, что голос красавицы был деланно равнодушным (словно она действительно любопытствовала безо всякой причины!), Вера содрогнулась от легкой дрожи, которая пошла по ее коже волнами: странное предчувствие, что на этот вопрос просто необходимо ответить, крепко поселилось в глубине подсознания, поджилки беспричинно затряслись, словно Вера была лишь кроликом, перед которым довольно горцевал сытый удав. Вроде бы, безопасно, но лишь до поры до времени.
Глава терпеливо выжидала. Эхо ее звенящего голоска, почти детского в своей мелодичности, казалось, все еще бродило по бесконечным коридорам подземелья (во всяком случае, так Вере слышалось: тут и там, доносясь издалека, звучали высокие ноты, похожие на выдернутые из речи гласные – достаточно громкие, чтобы восприниматься ухом, однако вместе с тем слишком фантомные, чтобы не сойти за таинственный гул тишины или танцующее под землей эхо).
– Ну? – обнажив белоснежные зубки-жемчужины, снова спросила глава. – Что же Вам снилось сегодня – а, госпожа Аргентус?
Гул стал чуточку громче: словно то, что прежде бродило совсем далеко, начало медленно, но верно приближаться. Вере показалось, что вместе со звоном – не то писком огромного насекомого, пробирающегося по узким проходам из противоположной части этих катакомб, не то причудливым эхом голоса главы, не то слуховой галлюцинацией – она также начала различать что-то еще: вроде как, легкий шум от шелестящих шагов или волочащихся по полу юбок.
– Все хорошо? – спросила глава. – Эй, да Вы слушаете меня вообще? – она надула губы, как шутливо обидевшийся ребенок.
– А… Д-да, слушаю. – Вера попыталась сконцентрироваться на сути заданного вопроса, но мысли снова и снова возвращались к этому звуку, который с каждой секундой все меньше и меньше напоминал отзвук женского голоса: к высокому, монотонному писку с шумом теперь примешалось еще и отрывистое дыхание. – Мне снилось какое-то место. Что-то вроде готического собора.
– Хм, любопытненько. Вы просто бродили там, да?
– Нет. – «Я не могу соврать! А ведь так хотелось закончить допрос на этом!» – Там была тень. Ну, то есть, не моя, а чья-та еще. Без хозяина.
Смуглая красавица напряглась и слабо подалась вперед. Ее темно-медные глаза нехорошо зажглись, и Веру снова окатило уже знакомое чувство абсолютной беспомощности: лежать здесь, на этом клятом алтаре, окруженной барьером, и проходить бессмысленный допрос какой-то могущественной девицы представлялось ей крайне унизительным. Даже унизительнее, чем выслушивать сальные шуточки учениц про нее и Степана – а те девочки, между прочим, знали прок в уничтожающем самооценку юморе.