И вдруг всё кончилось.
Годимир Силович даже не успел этого понять. Те упыри, что лезли через дыру, вдруг замерли, огонь в их глазницах потух, и они безжизненно повисли на двери.
– Третьи петухи прокричали. – сказал Агафон – Отвернись, купец, пришла и моя пора в человеческий облик возвращаться. Опосля, дай мне свою рубаху, моя-то одёжка в сарайчике осталась.
Годимир Силович отвернулся от него, выронил из рук топор, устало облокотился о стену и закрыл глаза. В наступившей тишине, за его спиной раздался хруст ломающихся костей и стоны боли Агафона. Купец с содроганием и жалостью слушал муки слуги Марьи и думал с недоумением:
«Такую боль он претерпевает каждое утро и каждый вечер… Неужели обладание магией и принадлежность хоть к какому великому клану или ордену стоит подобных мучений?..»
Когда всё стихло, Годимир Силович стянул с себя рубаху, повернулся и отдал её измученному и дрожащему Агафону. Не успел тот её на себя одеть, как снаружи в дверь постучали.
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! Здравствуйте! – раздался из-за двери голос священника Афанасия – Есть кто живой?
– Аминь! – откликнулся Годимир Силович и принялся отдирать уцелевшие доски от дверного проёма – Погоди, отец Афанасий, сейчас открою!
Купец скоро оторвал доски и открыл дверь. Священник с удивлением смотрел на застрявших в ней мертвецов. Застигнутые третьими петухами врасплох, они застыли, как были – оскаленные и тянущие зеленовато-синюшные руки вперёд, словно и сейчас хотели добраться до горла купца.
– М-да… А я ведь тебе, Годимир Силович, говорил: оставь всё как есть. Не послушал ты меня и видишь, до чего дошло? – недовольно проворчал священник – Что ж, теперь нужно думать, как из беды этой выбираться.
Из горницы выглянула Марья. Увидев священника, она опрометью бросилась вниз по лестнице и повисла у него на шее:
– Здравствуй, дядюшка! – радостно воскликнула она.
– Ах, ты ж, егоза! Гляди-ка, как выросла! Совсем невеста уже стала! Как получил твоё сообщение, сразу выдвинулся к тебе на подмогу. Что ж, купец, напои меня чаем с дороги, да расскажи мне всё обстоятельно.
Агафон воспользовался суматохой и, прикрывая срам купцовской рубахой, выскользнул из дома, побежал в сарайчик переодеваться.
Зловещий туман рассеялся, и восходящее солнце разгоняло тьму по углам. Заставляло ночные кошмары съёживаться и испуганно прятаться в прохладных тенях, забиваться под сараи, залезать в колодцы.
Весь двор был завален упырями, не успевшими до третьих петухов вернуться в болотную топь. Тот замер, крепко впившись зубами в бревенчатую стену дома, пытаясь прогрызть в ней дыру. Этот повис на сломанном заборе. Но больше всего мертвецов лежало возле крыльца. Прокричи петух в третий раз чуть позже и пришлось бы от купца с его семьёй только косточки по закоулкам собирать.
Посреди трупов недвижимая, точно мёртвая, лежала Волшебная Кошка. Шерсть и крылья её совсем почернели. Выглянувшая во двор Варенька, осторожно обходя покойников, подошла к своей защитнице, присела на корточки и стала гладить её.
Сзади девочке на плечо положила руку Марья.
– Она умрёт? – шмыгнула носом Варенька.
– Нет. – ответила чародейка – С наступлением ночи её магия просто рассеется и она исчезнет.
– И никак нельзя помочь? – Варенька жалобно посмотрела на Марью.
– Прости… Ей мог бы помочь тот волшебник, что её создал. Только он знает состав её магии…
С улицы донёсся знакомый стук копыт. Оттолкнув ногой в сторону висящую на одной петле калитку, верхом на Серко во двор въехал младший сын купца, Светозар. Оглядевшись, он воскликнул:
– Ого! Как у вас тут ночью весело было! А что ж меня на торжество не позвали? Пожадничали?
Марья встала, горделиво выпрямилась и небрежно фыркнула:
– Это была закрытая вечеринка для узкого круга лиц. Ты, конечно, можешь подать прошение на получение приглашения, но… – она окинула надменным взглядом сверху донизу парня, покрытого толстым слоем белой мучнистой пыли – сомневаюсь, что ты его когда-нибудь получишь.
На звук голосов из окна выглянула Голуба Любятовна и стала встревоженно наблюдать за ними: её младший сынок всегда был остёр на язык, а вдруг нагрубит чародейке?
Светозар вскинул брови и недоумённо оглядел Марью. Затем весело фыркнул и громко расхохотался:
– Ух, ты! Какая грозная малявка! – Марья обиженно надулась.
Голуба Любятовна с облегчением выдохнула: