- Могу тебя успокоить, в нем ничего секретного нет. По-моему. А анекдот, если хочешь, расскажу тебе. Не знаю, понравится ли?
- Предыдущие мне все понравились, рассказывай.
- Ну, ладно, слушай. Солдаты сидели в траншее. Один из них, с прокуренными рыжими усами, огромный, как медведь, по имени Диомид, не торопясь свернул самокрутку, взял её в рот и приподнял голову так, что цигарка высунулась над бруствером. Тут же последовал выстрел японского снайпера. Пуля чиркнула по кончику цигарки и подожгла её. Диомид откинулся на спину, задымил табаком и произнёс:
- Снайпер ни разу не подвел. Экономит мне спички.
- Но, как же так, Диомид, разве это не опасно?
- Нет, я курю, не затягиваясь.
Я рассмеялась.
Прикольный анекдот, тонкий. По мне, так вся подборка такого солдатского юмора для оценки Василия служила с очень хорошей стороны.
Пришлось смириться, что ничего мне больше не рассказывают, не удовлетворяют моё жгучее любопытство про предназначенное вовсе даже не мне письмо.
- Куда нам? На склады? - спросил меня Василий, когда мы въехали в Воронцовку.
_ Вообще-то там уже все налажено и надо бы наведаться на винодельню, но все же, давай подъедем к складам, я распоряжусь, пусть работа идет, а на винодельню потом.
- Тпру-у! - воскликнул Василий, резко натягивая поводья Азиатки, когда мы подъехали к складам. Из-за своей явной неопытности он это сделал так неожиданно для бедной лошади, что она едва не поднялась на дыбки. К тому же она от неожиданности испражнилась, подняв хвост, и я остановила себя на мысли, что за такое короткое время успела вполне привыкнуть к здешним запахам. Они были естественней и чище современных нам с вами, здесь в начале двадцатого века даже поднятая над дорогой пыль пахла как-то вкусно, по-особенному, хотя я и не могу отрицать, что я невыносимо соскучилась за простым и надоевшим запахом машинных выхлопов, и готова была в одну минуту сменить всю эту чистоту, на современную мне, но такую привычную вредность.
Убедившись, что отгрузка со складов идет достаточно интенсивно, подмешанного вина осталось совсем немного, я распорядилась заканчивать, отправлять всё вино в вагоны на железнодорожную станцию, остающимся здесь рабочим мыть буты, бочки и посуду помельче, навести чистоту и ждать поступления оставшегося вина с винодельни, а сама уехала с Василием на винпункт.
Пока ехали, я с грустью размышляла, что дело мое, порученное Лыжиным, заканчивается, вино исправлено, подготовлено к продаже и уже отправлено в большинстве своем на реализацию. И что же дальше? Может, нам с Мишей надо уехать отсюда? А документы ему и мне? Лыжин-то в чём сможет, поможет, но делать-то нам что? И куда? В столицы? И что нас там ждет? Приближающаяся война, революция, голод, беспорядки, сталинские репрессии? Хочу домой!!!
На винодельне первой нас встретила Евдокия. Высокая, статная, со строгим, но грустным лицом. Я спросила ключи от своего кабинета, надела свой форменный фартук, так похожий на школьный, и пошла вместе с Дусей обходить производство.
Опробовали снятое с оклейки вино, я дала указание долить их до шпунта. Понятно было, что это будет самая проблемная добавка в буты на складах, вино было наиболее испорчено первоначально. Надо будет осторожненько добавлять это исправленное вино. Даже обидно портить хорошее вино для этого, но ничего не поделаешь, у Лыжина достаточно оснований для оправдания этой порчи.
Подозвали Василия, показали бочки, которые надо будет перевезти на склады, а для этого вызвать Наума с бричкой.
Василий уехал за Наумом. Мы с Евдокией отправились наблюдать за доливкой, и я её спросила:
- Ну, предположим, у меня тоскливое настроение, потому что задание Лыжина кончается, вино вы и сами делать умеете, а исправлять и спасать здесь больше нечего и некого. А почему ты такая грустная, спрашивается? Тоскуешь из-за болезни Сербинова?
- Ох, стыдно признаться, но тоска мне душу просто на части рвет. Лучше бы он не приезжал! Болезни его я сочувствую, но знаю о ней только понаслышке. Наедине, да и просто лично с ним я не встречалась давно. Сюда он не приходит, только записки передаёт. Но в записках он, по-видимому, считает ниже своего мужского достоинства жаловаться женщине на свои болезни.
- А грустишь ты почему? Из-за того, что вы не видитесь с ним?
- Он ко мне, кажется, и не рвется совсем.
- Ну, приболел мужик, пойми. Пустяк, кажется, в спину вступило, колено болит. Пожалей и не обижайся.
- Да я и не вправе обижаться, он ведь мне ничего не обещал, хотя, если бы захотел, я бы за ним и в ссылку, и на каторгу, не проронив ни звука, пошла бы. Но это я, а он только удерживает меня возле себя, но ничего не обещает.