- А вот я думаю над тем, кто мог так незаметно забрать Марьяшу из дома бабы Вали? Если посторонний кто-то знал, как доехать до домика бабы Вали, то нужен был кто-то свой, чтобы знать, где находится наша с Марьяшей комната? Конечно, из неё она могла выйти сама навстречу похитителю, но чемодан-то с вещами она сама вынести не смогла бы, ведь не настолько же она уже окрепла! Сербинов знает, где наша комната, но, во-первых, он в ней никогда не был, чтобы в темноте не произвести ни звука, а во-вторых, он со своим радикулитом с Марьяшиным чемоданом тоже не справился бы, если только не притворялся и не морочил бабе Вале голову. Однако он так натурально стонал, что ни у кого не оставалось сомнений, что у него невыносимые боли.
- Ты права, надо на эту тему подумать.
Разговор наш закончился поневоле - Лыжин оставил меня на складах, я начала купажирование и, пока не отправила последнюю бочку с двумя сопровождающими на вокзал, не думала ни о чем, кроме сохранения хорошего органолептического качества вина после добавления к нему небольших количеств исправленного.
Незаметно пролетел день. Я ничего не придумала для поисков Марьяши то ли потому, что боялась отвлечься от работы, то ли потому, что ничего дельного за целый день не приходило в голову. Поэтому, когда за мной приехал Наум, чтобы отвезти к ожидавшему нас Лыжину, я отрешилась от всех проблем виноделия, тем более, что они окончательно благополучно закончились и вагон был полностью загружен и подготовлен к отправке. Подсевший ко мне в коляску возле гостиницы Миша объявил мне только одно: у него нет теперь сомнений, что Сербинов в курсе всего происходящего.
- Как ты пришел к этому выводу?
- Перед тем, как уйти, я зашел к нему в комнату и сообщил, что еду сейчас к Лыжину, поэтому, если ему есть, что передать несчастному отцу пропавшей дочери, а личное общение пока не способствует взаимопониманию, то я берусь добросовестно передать все, что он хотел бы сказать в письменном или устном виде.
- И что он тебе ответил?
- Он написал письмо Лыжину.
- Да ты что! Вот это да! - воскликнула я, даже подпрыгнув на сиденье. - И что в этом письме написано?
- Ты бы могла и не спрашивать, зная меня не первый день. Я не считаю себя вправе читать то, что предназначено не для меня. Найдет Лыжин необходимым прочесть это письмо нам, значит, мы узнаем его содержание, а нет, так нет.
От досады я замолчала и больше до приезда к Лыжинскому дому не проронила ни слова.
Тимофей Савельевич вместе с Екатериной Николаевной сидели за накрытым для ужина столом и по тому, какими заплаканными были глаза матери, было ясно, что она уже знает об исчезновении дочери.
- Садитесь, поешьте. Чувствуйте себя, как дома. Есть новые мысли или известия? От Василия ничего не слышно?
- Есть письмо для вас от Сербинова.
- Вот на что отважился, негодник! Давай-ка сюда.
Миша протянул Лыжину письмо, а я, не поднимая глаз от своей тарелки с тушеным мясом, усиленно жевала пирог с капустой, изо всех сил стараясь не показать сжигающее меня любопытство. Нет, определенно, у меня страсть к чтению чужих писем на грани болезни и я должна это осознать, чтобы начинать уже искать какое-нибудь лекарство от этой напасти. В своем времени на моем жизненном пути не было или почти не было писем, как таковых, а не только чужих, и я не замечала такого страстного любопытства к ним. Все ограничивалось коротенькими эсэмэсками, в которых было больше орфографических ошибок, чем какого бы то ни было смысла.
Тем временем Лыжин прочел письмо и с досадой с силой стукнул кулаком по подлокотнику кресла.
- Ах, негодяй! Одно слово - негодяй! И почему я раньше ничего не замечал?
Искоса мы с Мишей переглянулись.
- Слушайте же, что пишет этот подонок! Господи! Как я не доглядел, кого привечаю?!
Повозмущавшись таким образом, Тимофей Савельевич начал читать:
«Милостивый государь, Тимофей Савельевич! После Вашего посещения меня в гостинице, подумав, я почувствовал себя несколько виноватым и должен искренне повиниться перед Вами, отцом пропавшей дочери. Я, действительно, мог увлечь Марьяну своими рассказами о революционной подпольной работе моих единомышленников по освобождению трудящихся рабочих и крестьян от рабских условий труда в нашей многострадальной России, нашей борьбой за смену власти в этой бесправной тюрьме народов, где единственная семья уже триста лет правит, передавая безграничную власть от отца к сыну, от мужа к жене. Возможно, мои рассказы увлекли её восторженный девичий ум, и она решилась на побег из дома. Заранее прошу прощения, если в результате окажется, что это правда, но могу посоветовать Вам стать её единомышленником, помогать революционной деятельности материально. Например, передайте революционному подполью сумму, эквивалентную денежной оплате по договору с Зубовым за формируемые в данный момент вагоны с вином. Ведь мы с Вами знаем, что эта сумма меньше, чем была бы за вино нормального качества, поэтому расстаться с ней не так тяжело, а для дочери Вашей это было бы очень почетно в нашем кругу революционеров. Я же со своей стороны в таком случае приложу все возможные усилия, чтобы дочь Ваша вернулась домой и общалась с Вами, как со своим единомышленником.