- Ну, так вот. Я тебе пообещал спрятать в стене дома горшочек с золотыми червонцами, теперь, когда ты помогла мне спасти мою винодельню от грандиозных убытков, пойдем, я тебе одной покажу, где будет замурован этот горшочек в моем доме.
- Разве сейчас есть время на кого-нибудь, кроме Марьяны и её поисков? И не лучше ли эти деньги отдать за Марьяшу этому чертову Сербинову? Может он согласится её выпустить из своих когтей.
- Это неизвестно. И неизвестно, как вся эта катавасия закончится, а поэтому, как мы договаривались, так и поступим. Пойдем со мной, Дарья.
- А Миша?
- А Миша пусть подождет, это оплата будет твоего труда и только твоего.
- Так я ж ему все равно расскажу, у нас друг от друга секретов нет.
- А вот это уже дело твое.
Показав мне стену и место будущего клада, Лыжин дал указание Василию, чтобы он разбудил, если спит, и привел сюда кучера Наума.
Наум пришел со встрепанным чубом под сдвинутым на затылок картузом, в небрежно накинутом на нижнюю рубаху стареньком сюртуке и в брюках, с не до конца застегнутым ремнем на поясе. По тому, как он прятал едва протертые ото сна глаза, было отчетливо видно, что этот человек чувствует себя виноватым перед хозяином дома, который приютил его и дал работу. Это ощущение было так очевидно, что Лыжин спросил Наума:
- Что, предательская душа, совесть мучает? За все доброе ты мне отплатил? Или я ещё мало для тебя хорошего сделал, раз, неблагодарный, ты посмел похитить мою собственную дочь? Где она? Говори сейчас же!
- Ничего такого я не делал, с чего вы взяли? - без малейшей уверенности в голосе пролепетал Наум.
- Да ты посмотри, какой наглец! Ты теперь будешь уверять, что дочь мою ты не крал? А с бунтовщиками каким ты боком связан? Ты думаешь, что всё шито-крыто? Думаешь, тебя Сербинов будет покрывать? Это при том, что ему необходимо, чтобы я знал, что дочку его группа единомышленников украла, иначе, как же ему взять с меня деньги, которые он теперь с меня требует?
- Деньги требуют?! - видимо, этот факт явился для Наума неожиданностью, но все-таки он тут же оправился, и принялся отнекиваться: - Не знаю я ничего и ни в чем я не виноват, - голос Наума снизился до шёпота. При этом он качнулся всем телом и повис, опираясь на косяк двери. Очевидно, ноги его не держали.
- Тогда выбирай: я сейчас вызываю урядника, и он сажает тебя как похитителя Марьяши в камеру, а последствия этого ты знаешь. Или ты рассказываешь мне, какое участие ты принимал в похищении моей дочери, говоришь, куда её отвезли, перечисляешь мне всех подпольных бунтовщиков, каких знаешь. Потом остаешься здесь, у меня в доме, в отведенной тебе комнате возле конюшни. Будешь там находиться взаперти до заседания волостного правления, я тебя буду кормить-поить, а в дальнейшем я обеспечу тебя работой, чтобы впоследствии, как и всем своим работникам, выделить пай земли, если захочешь уйти на свои хлеба. Что ты выбираешь?
- А зачем ждать заседание волостного правления?
- А как же?! Господа купцы должны же знать, что под их благополучие роют яму их же земляки! Они же должны посмотреть в глаза своих врагов, понять, что им надо делать, какие задачи ставить при таких обстоятельствах!
- А нас всех после этого заседания не сошлют в места не столь отдаленные?
- Если я найду свою дочь до этого заседания, а это зависит и от тебя, то буду ходатайствовать, чтобы вас не сослали, потому что у меня есть возможность наглядно и убедительно объяснить вам, к чему ваша деятельность приведет. Под мое честное купеческое слово вас на волостном правлении не тронут. А там, если, зная, что вы устроите со страной, некоторые из вас поймут и прекратят это черное дело, то останутся с незапятнанной совестью, остальным Господь проложит свою дорогу по делам их. Думай! Я долго ждать не буду, у меня дочь пропала, мне каждая минута дорога.
- Мне не надо думать, я согласен на ваши условия, - твердо и, казалось бы, бесстрашно сказал Наум, но видно было, что его пальцы дрожат от страха.
- Тогда рассказывай, как ты выкрал Марьяшу и куда вы её отвезли?
- Прости, будь милостив, барин! - Наум упал на колени там же, у дверного косяка.
- Подними его Василий. Стой ровно, тут тебе не театр. Рассказывай.
- Не я Марьяшу выкрал, это Алексей Ильич, а я только подсоблял.
- Да как же Сербинов мог, у него же спина не гнется и ноги не ходят?!
- Дак, всё в порядке уже, его ж баба Валя полечила. Он меня уговорил, что барышня просит избавить её от строгостей отца, он, мол, её в лес отвёз и держит там в невыносимых условиях, в черном теле, да еще и впроголодь, хотя сам богатый винопромышленник. Убеждал меня, что она хочет участвовать в революционном движении, помогать освобождению трудящегося народа, что её помощь очень нужна этому движению, потому что она женщина, тем более, богатая женщина. А если на стороне освободителей будет много женщин, то их дело победит обязательно, потому что женщины верят простым понятиям, красивым словам и заманчивым перспективам, а потом фанатично следуют по дороге, которую им показали, несмотря ни на какие препятствия. Я ведь у вас недавно работаю и не знаю вас настолько хорошо, чтобы не поверить его убеждениям. И Марьяшу мне было жалко. Её, такую молодую и красивую, я сам отвез в лес к одинокой бабке, там её поселили в одной комнате с Дашей, которую она, если не ненавидела, то явно недолюбливала. Если её отправили на лечение, то почему никто не приезжал к ней из родных, никто не привозил гостинцев? Значит, её, бедную, никто не любил, поэтому я и согласился помочь её освободить из заточения.