- Чтобы ты понимал причину того, что мы к ней не приезжали, - перебил рассказ Наума Лыжин, - то сама баба Валя нам это не разрешила, даже служанку не позволила с дочерью послать. Теперь я уже подозреваю, что все это было специально организовано, что эта баба Валя была заодно с похитителями.
- Не заметил я такого. Алексей Ильич ходил очень осторожно, прятался от бабы Вали, старался, чтобы она не увидела его в окна своего домика. Я это видел своими глазами. Потом он снял туфли, чтобы по комнате девушек ходить бесшумно.
- Вот гад! - воскликнул после этих разъяснений Наума мой Миша.
Тем временем Наум продолжил свой рассказ:
- А больше там никого не было, даже собаки. Упряжку мы оставили в лесу, лошадь привязали к дереву. Это была не ваша упряжка, Тимофей Савельевич, её Алексей Ильич нанял. Меня он сначала долго уговаривал идти с ними защищать угнетенный народ, а когда я походил на их собрания и согласился стать заговорщиком, то он сразу дал революционное задание: предложил мне помочь освободить вашу дочку из ссылки в лес и проживания её у деревенской знахарки бабы Вали. Он мне сказал, что я просто в качестве кучера проеду по знакомой только мне дороге в Плаксейку и обратно, а всё остальное сделает он сам. Отказаться я не смог и в этом виноват. Сначала я хотел остаться ожидать в коляске, но Алексей Ильич предложил мне идти с ним, чтобы помочь нести чемоданы. Ну, мне не трудно, я и пошел. Из комнаты девушек он вынес чемоданы сам, а дальше нёс их я.
- Что ты мне морочишь голову этими чемоданами?! Рассказывай про Марьяну. Как она шла, что говорила, куда её отвезли из Плаксейки? - возмутился спокойным до педантичности рассказом Наума Лыжин.
- Ничего не говорила, пока шла. Молчала и стучала зубами, как будто замерзла.
- Бедная-бедная Марьяша! - сказала я.
- В том-то и дело, что не бедная. Была бы бедная, может быть и не попала в такую переделку, - ответил мне Миша.
- Не перебивайте, пусть говорит, - строго посмотрел на нас Лыжин.
- Мне рассказывать нечего. Алексей Ильич в коляске накинул Марьяне сюртук на плечи, но она так и продолжала все время молчать и стучать зубами. Возле одного из небольших постоялых дворов нашего села мы остановились, там ждала нас Евдокия, она увела в эту гостиницу Марьяну, унесла её чемоданы, а мы с Алексеем Ильичом поехали в «Заезжий двор», где он сошел с коляски и проводил меня с нанятой упряжкой во двор гостиницы. Там мы оставили коляску, и я пошел домой пешком.
- Ну, наконец-то! Родил! - воскликнул Лыжин. - Ты гостиницу эту показать сможешь?
- Смогу, конечно, - ответил Наум с готовностью.
- А впрочем, нет. Еще вздумаешь смыться! Доверия пока к тебе нет. В нашем селе только три постоялых двора, поехали, объедем их все. Мы с молодежью поедем искать без промедления. Сейчас, Василий, выпряги свою Азиатку, отведи её на конюшню, пусть отдохнет. Возьми другую лошадь для наших ночных поездок. А потом, Василий, отведи Наума в его каморку, запри там на замок. Его стеречь надо, он у нас ведь главный свидетель. Ложись нынче, Наум, спать, утром тебя Настенька покормит, но не обессудь, приходить к тебе она сможет только с мужским сопровождением, поэтому, чем раньше мы найдем Марьяшу, тем быстрее тебя покормят.
Василий вышел выполнять поручение хозяина, а Лыжин продолжил распоряжаться:
- Ты, Екатерина Николаевна, уж не сочти за труд, запиши всех, кого Наум назовет из заговорщиков. А ты, голубчик, постарайся никого не пропустить. Отговорка, что ты кого-либо не знаешь, не пройдет, потому что у нас в Воронцовке все друг друга знают, как облупленных. Не так ли?
- Да, - тихо протянул Наум.