На сцене появилась певица-цыганочка, рядом - цыган с гитарой, позади - подтанцовка. И вот со сцены полилась песня:
Продам я юбку, жакет короткий, Куплю я квасу, а лучше б водки. Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка.
Подъехал длинный и худой официант с тележкой-столиком, на котором выстроился ряд бутылок и стеклянных фужеров. Он стал наливать в фужер вино и протягивал мне для дегустации.
Я объясняла, чем отличается вино в предложенной бутылке и то, что мне понравилось, оставалось на столе.
А песня веселила и смешила одновременно:
Прощайте, други, я уезжаю. Кому должна я, я всем прощаю, Ах, шарабан мой, американка, А я девчонка, я шарлатанка.
Прощайте, други, я уезжаю, И шарабан свой вам завещаю. Ах, шарабан мой, обитый кожей, Куда ты лезешь, с такою рожей?
-Да несправедливо же это! - воскликнула Марьяша. - Она себе напивается, а нам, что? Сидеть, как истуканам? И песня кончилась, а грусть-тоска началась. Давайте и нам с Мишей по фужеру, хотя бы попробуем то, что она выбрала.
Официант обернулся к столику, наполнил фужеры и подал их Марьяне и Мише. Они едва поднесли бокалы к губам, как тут же оба упали замертво.
Поднялся шум, Все смотрели на них, а я на мгновение с ужасом взглянула на Галкина и увидела на его лице выражение довольства, если не сказать, некого блаженного состояния.
Часть 18
Миша, падая со стула, стараясь удержаться, вцепился в скатерть на столе, и все бутылки, и фужеры с вином были стянуты со стола на пол и разбились. Ужас, охвативший меня всю с ног до головы, нервным параличом сковал мои руки и ноги.
Марьяна, безвольно склонив голову набок, тихо сползла со стула. Её, ничем не защищенная грудь, бесстыдно оголилась, но все присутствующие не шелохнулись, оцепенев от ужаса и неожиданности произошедшего несчастья.
Первое, что я смогла сделать в этот момент - я закричала: «А-а-а!!!».
Всё это в совокупности уместилось в несколько секунд, но, оказалось, что именно это время было необходимо для моей психики, чтобы прийти в себя.
- Принесите таз, графин воды и две ложки! - прокричала я собравшейся толпе, ничуть не заботясь о том, что эту мою просьбу кто-нибудь выполнит.
Подбежала сначала к Марьяше и завязала ее грудь своим вдвое сложенным «газовым» шарфом. Ошалело рыдавшей над дочерью Екатерине Николаевне я сказала скороговоркой:
- Вызывайте доктора, какой здесь есть. И полицию. А пока, смотрите на меня и повторяйте то же самое с Марьяшей!
С соседнего столика я схватила откупоренную бутылку и, поливая вином себе на руки прямо над полом, вымыла их. Потом, не дожидаясь, пока принесут ложку, я упала на колени перед потерявшим сознание Мишей, не думая в тот момент о своем прелестном платье, которое будет испорчено. Послушала сердце.
Мой милый был жив! Я приподняла его за плечи. Никто из толпы и не думал мне помогать. Лицо Миши, которое всегда излучало уверенность и спокойствие, сейчас вызывало непреодолимую жалость. Побоявшись отравиться, я не решилась поцеловать его в приоткрытые губы, хотя мне очень этого хотелось. Поцеловала я своего парня в висок, а потом вставила руку любимому в рот и надавила на корень языка. Мишу вырвало. Слава Богу, подумала я, приговаривая:
- Миша, милый, очнись. Тебе надо выпить воды, чтобы очистился от яда твой желудок.
Я понимала, что он меня слышит, хоть и не отвечает. Ресницы дрожали и, казалось, что под закрытыми веками двигаются его зрачки.
Принесли воду и ложку, я стала вливать воду ложкой Мише в рот. Одну за другой, одну за другой. Чтобы вода не выливалась, я просовывала ложку поглубже в горло, и, одновременно, запрокидывала его голову назад. Когда удалось истратить пару стаканов воды, я снова надавила Мише на корень языка. Его стошнило снова, я этого и добивалась. Конечно, весьма неприятная процедура, но она позволила Михаилу очнуться.
- Хороший мой! - сказала я ему одобрительно на ушко и снова поцеловала в висок.
Вот уж кем-кем, а врачом я никогда не хотела бы быть, но жизнь прожить - не поле перейти. Спасать себя и своих близких приходится иногда без помощи врачей, поэтому надо перенимать опыт наших предков, вдруг пригодится.
- Помогите посадить Мишу на стул, - обратилась я к Лыжину, но его из ступора невозможно было вывести. Он стоял истукан-истуканом и неотрывно смотрел на не пришедшую в чувство, но усаженную на стул свою ненаглядную дочь.
К нам с Мишей подошел небольшого росточка официант с торчащим на голове кудрявым чубом, который вынес стекла и грязную скатерть и замывал пол вокруг нас. Он подозвал напарника и помог посадить Мишу на стул.