Я так была вдохновлена поощрительной похвалой Лыжина, что мне не терпелось увидеть Мишу и все ему рассказать.
Ног под собой не чувствуя, я влетела на второй этаж, пробежала мимо открытой комнаты Марьяны, краем глаза заметив, что хозяйки комнаты там нет, успела предположить, что она сумела уже спуститься к своему ненаглядному Захару, упрямо не поддающемуся её ухаживаниям.
Постучав в Мишину дверь, я услышала оживленные голоса. Настолько оживленные, что Миша не услышал мой стук и не отозвался. Второй раз стучать я не стала, для этого у меня не хватило решимости, словно я побоялась обжечься.
Так вот, кто развлекает Мишу вместо телевизора! А я-то думаю, для кого наряжается Марьяша, если Захар через окно на втором этаже её наряды не сможет разглядеть! Ревность, жуткая ревность, оскорбляющая мою душу ревность обуяла меня в ту минуту.
Едва волоча ноги от невыносимой тяжести, навалившейся на мои плечи, я спустилась на кухню.
- Тебя покормить, Дарья Петровна?
- Да, пожалуйста, Клавдия Семеновна.
- Садись, сейчас налью галушки.
- Спасибо.
- Кушай на здоровье.
Мне Клавдия Семеновна очень понравилась, в ней было столько врожденного достоинства, будто она является урожденной графиней, а черную работу она с удовольствием выполняет, следуя одному только собственному капризу.
Мне очень хотелось рассказать ей о будущем России, предупредить о грядущих катаклизмах, чтобы она оказалась к ним готова, но останавливало опасение, что меня отправят-таки в желтый дом, а кроме того, голова моя была озадачена нелепой из-за своей очевидной невозможности измене моего милого, драгоценного Миши. Ну, неужели он не понимает, что к нему подбивает клинья не просто девушка, пусть даже побывавшая в Париже, но для него она - древняя старушка, давным-давно почившая в бозе?!
И знаете, меня эта мысль чрезвычайно успокоила, ставшая ничуть не менее чрезвычайной, чем та ревность, которая до этого начала меня мучить, когда Миша из своей комнаты не отозвался на мой стук.
Правда, я не вполне уверена, что меня успокоила именно эта здравая мысль, а не наваристый суп с галушками Клавдии Семёновны. Всем давно известно, что женщин еда успокаивает, а что ли я не женщина?
На кухню заглянула Настенька и объявила, что приехал урядник, и Тимофей Савельич созывает всех в гостиную. Когда я туда вошла, то только и увидела среди всех собравшихся одного Мишу, который, как ни в чем не бывало, помахал мне приветственно рукой.
«Вот Миша и поднялся с постели, - с досадой подумала я, опасаясь даже предположить, что так простимулировало его организм на прямохождение, чтобы не окунуться снова в свою, как оказалось, лютую ревность».
- Ну, вот, Тимофей Савельевич! Нагнал целый кагал народу, я рассчитывал с тобой наедине посидеть.
- Не обессудь, Егор Аркадьевич, но эти люди здесь не лишние. Надо же им узнать из первых уст, что послужило причиной их отравления.
- Что послужило? Отвечу сразу - твоя, Тимофей Савельевич, неразборчивость в сотрапезниках. Это ж надо умудриться сойтись за одним столом в ресторане с людьми, которые, не задумываясь, отравят не только родственников твоих, но и тебя самого. И Бога не побоятся! Святого, как видно, у них ничего нет. И что досаднее всего: то, что, по всей видимости, они все-таки выйдут сухими из воды, несмотря на то, что уже вся картина покушения на убийство ясна.
- Как же так?
- А вот посуди сам. Еще в ту ночь, когда произошло отравление, я узнал, что столик ваш обслуживал Тюрин Платон Павлович. Сразу после происшествия он исчез. Послал за ним домой, его дома не оказалось. Но, когда вернулся в «Заезжий двор» после разговора с тобой и с твоей племянницей, одна из мойщиц посуды рассказала, что ходила ночью за водой к артезианской трубе возле самого парка. Там она видела высокого худого официанта по имени Платон, он что-то закапывал. На её вопрос, не червей ли он копает для утренней рыбалки, он ответил, что пришел закопать сдохшую кошку, пока никто не видит, а то начальство отругает за неуважительное отношение к постояльцам, у которых сдохшая кошка может вызвать брезгливость.
Мойщица утром показала это место. При понятых его раскопали, там была бутылка вина, отравленного мышьяком.
Тюрина нигде не было, хотя перебрали, казалось бы, всю его родню. Нашли через два дня у тетки в Нинах. Сидел он там в сарае, в солому зарывшись. Тетка ему еду туда носила.
Забрали в участок, допросили. Клянется, что на раздаточный столик ставил только хорошие, дорогие вина. Надеялся заработать. Но заработал по-другому.
Когда Тюрин уже вывозил столик в зал, к нему подошел господин Галкин, поставил ему на столик постороннюю бутылку, дал хорошие чаевые и наказал налить из этой бутылки бокал на дегустацию в самую последнюю очередь.