Влас толкнул меня к крыльцу, потом запихнул внутрь и захлопнул дверь. Глаза его из зверино-жёлтых стали серыми, почти обычными, и только красные искры выдавали внутреннюю борьбу.
– Если уж пришла как гостья – изволь слушаться хозяина! – рявкнул он. – Я же сказал, в лесу опасно!
Мне показалось, что ещё миг – и он точно меня ударит. Я сжалась, зажмурилась… И попала в плотные, невероятно горячие объятья.
– Хорошо, что пришла, пусть я и не вспомню этого, – пробормотал мужчина. – Расскажи обо мне. Какой я, когда живу по-настоящему, не во тьме?
Я понимала, что не должна задавать лишних вопросов, лишь самые необходимые.
– А что ты сам знаешь о себе?
– Немногое. Только имя, и где родился… О семье помню, но их лиц не вижу. Помню свой кораблю и свой меч. Родителей – совсем чуть. А ещё что-то страшное, необратимое. Эта хижина для меня как остров, с которого не выбраться. Когда я здесь – дышу с трудом, и вижу мир совсем не таким, каков он есть. Один сплошной гадкий кошмар, только страдание, злоба и опустошённость. Я один. Мне никто не нужен, и я всем безразличен. И хочется вцепиться в ненавистный мрак, грызть его, разрывая на части, только чтобы встретить рассвет и узнать солнце.
– Ты его встретишь!
– Тот я, который пленён, солнца не увидит никогда.
– Я помогу тебе спастись отсюда! Обещаю, Влас. Ты только… кх… Не сжимай меня так сильно. Мне дышать трудно.
Он снова толкнул меня к лавке, сел рядом, прижимаясь бедром.
– Тогда помоги мне, упрямица. Говори, пока силы есть. Твой голос прежде вызывал лишь ненависть, а теперь вроде успокаивает.
Я решила, что расскажу ему о своих чувствах. Описала нашу встречу, его тренировки с воинами, его братьев и сестру. Поведала, как признала любовь и скрывала её, и, увлёкшись, не сразу заметила, что Влас уже не слушает. Он снова тяжело дышал, и я ляпнула, надеясь привлечь его внимание:
– Почему призраки пришли сюда?
Сначала мне показалось, что мужчина не ответит. Он сжал мою руку, поднёс к губам и крепко поцеловал, но мне казалось – хочет укусить.
– Эти драконы – вестники смерти, – сказал Влас, трудно выговаривая слова. – Чаще всего они являются тому, кому недолго осталось жить.
Я вздрогнула.
– Всегда?
– Почти. Порой другому человеку удаётся отвести беду, принять на себя дыхание прощального времени. Мне уже нечего терять, и я не позволил им увидеть тебя.
Значит, Влас тогда на корабле пощадил меня, не сказал правду. Или тоже защищал, забирая весь мрак себе? Зверю скрывать было нечего, но я не хотела пользоваться его честностью. Мы говорили до рассвета о наших семьях и близких, пока он не уснул, оперевшись о стену и крепко сжимая мою руку. Я ещё долго смотрела на мужчину, легонько поглаживая его широкое запястье, и думала о том, что, даже будучи зверем, он не причинил мне вреда. Значит, мне не почудилась эта нить между нами, не привиделось особое чувство. Значит, нам было суждено идти во тьму или на свет вместе.
Я убежала под утренним дождём, по дороге набрав грибов. Сторожа, если и удивились, виду не подали. Привыкли, наверное, что я прихожу либо рано, либо поздно. Я не собиралась нигде останавливаться, но, не дойдя до комнаты, отвлеклась на тихие голоса – это разговаривали братья Вихри. Пройти мимо, не показавшись им, я не могла, значит, стоило подождать. Мне не хотелось снова нарваться на злую шутку Эрха.
– Бегает за ним, как собачка. Смутил старший девчонку, что ещё скажешь? – сказал между тем младший.
Я покраснела, вжимаясь в нишу. Мужчины говорили обо мне.
– Ты бы язык-то попридержал, – хмуро отозвался Илья. – Веда его любит, дурень, да так, что тебе завидно должно быть. Она одна и не боится ходить в избушку к зверю.
– Я тоже не боюсь. Это вы не пускаете!
– Власов приказ нарушишь – огребёшь по полной.
– А ей, значит, можно?
– Ну, он лично ей не запрещал приходить, – с какой-то ядовитой интонацией отозвался Илья. – Так что да, можно.
– И всё-таки не понимаю я этого.
– Мал ещё, – сказал Илья, и Эрх выругался.
– То есть ты поощряешь их любовь?
– Её любовь, Эрхи. Влас не позволит себе глубокого чувства на краю пропасти. Я не уверен, что у него вообще чувства остались, кроме долга и чести…
Я метнулась обратно к лестнице, и долго сидела возле фонтана, омывая пылающие щёки. Дрожали в глазах злые, отчаянные слёзы. Мне было, над чем подумать и о чём сожалеть.