Прошло несколько недель, с того момента, как он исцелил первого человека на моих глазах. А. стал заметно общительнее, быть может, я оказался первым человеком, который отчаянно хотел с ним поговорить. Вернее, первым настойчивым человеком.
Мы шли по снежной тропе городского парка, лёгкий ветер разрисовывал снежинками видимый горизонт. А. поинтересовался моей жизнью. Я рассказал ему, что подрабатываю в театре и мечтаю помогать людям так же, как он. Потом была улыбка, молчание, и подбежавшая к нему с детской площадки девочка, которая укрывалась за его широкой спиной от снежных лепёшек друзей. А. взял её на руки и всмотрелся в розовощёкий невинный восторг. Маленький шрам на лбу девочки исчез вмиг, как вдруг она провела варежкой по лбу А. и сказала, чтобы он вернул его обратно. Описать удивление волшебника невозможно, а девочка была совершенно спокойна, будто знала А. все свои шесть лет.
И потом я пытался плавно подвести его к разговору о сущем, Всевышнем и невозможном. И в этот раз, и во все предыдущие он либо мягко уклонялся от ответа, либо вовсе молчал. Да, я очень хотел узнать хоть что-нибудь, хоть каплю из того океана исходных данных, запрещённой информации, непостижимого материала, крепко устоявшегося на задворках несоизмеримой Галактики. Узнать, хоть и для бестолкового удовлетворения любопытства, но узнать. Переступить земное рутинное эго и воздвигнуть нерукотворный памятник своей осведомлённости. Выпучить горделивые глаза и устремиться в том самом направлении, которому я бы следовал, даже если бы не знал абсолютно ничего. А. усмирял мои грешные (или масштабные) аппетиты, постепенно обучая меня некоему меланхоличному спокойствию, пусть даже бомбы шумят у нас за спиной. Если я что-то спрашивал, он непременно узнавал зачем. Если я в чем-то был не согласен, он принимал моё мнение и уходил куда-то в себя. Если я задавал слишком много вопросов, он отвечал на самый простой, или указывал мне на превышение лимита и подростковое воспитание.
Я очень много воображал и на деле совершенно не знал этого человека. Мне казалось, что я провёл вместе с ним целую вечность, порхающую над обречёнными числами, а оказалось, что он мне уделил всего лишь четыре дня. А. сказал, что я не должен посвящать ему свою жизнь и советовал вернуться к первоначальным целям и желаниям. Я вернулся в театр, и на пару недель оставил своего загадочного товарища, чтобы не испытывать его душу на прочность. Потом я готовился к спектаклю. За день до премьеры исполнитель главной роли не явился на репетицию, что вызвало определённый резонанс в мыслях режиссёра. Бог его знает, куда он подевался, только спустя сутки я узнал, что у него дочь больна лейкемией, и что ей катастрофически не хватает денег на лечение. Так уж устроена система жизнеутверждающей доброты - догма вымогательства и кратковременной наживы. Естественно, оборудование иностранное, большие затраты на лекарство и т.д. И всё-таки спасение жизни ребёнка стоит денег, и если их у вас нет, получается, никто никого не спасёт.
Помню, он играл на фортепиано грустный рождественский мотив, когда я вырвался к нему из толпы вокзальных перебежчиков. Он улыбнулся и бросил играть, ещё не услышав от меня ни слова. Мы отправились в ту самую больницу, где очередная душа стремилась взмыть в бескрайнее небо.
А. дождался, когда девочка останется одна и медленной походкой отправился в палату. Не представляю, что с ним произошло в тот самый момент, когда он взял её за руку и увидел всю детскую невинную картину жизни. Что он почувствовал, когда практически безжизненное тело, так сильно молящее о нежности скорого выздоровления, поделилось с ним россыпью блуждающего страдания, постепенно затухающего в бессильных мыслях. Что она открыла ему - истину или темноту, и была ли настоящим откровением, хранившим свой образ на пергаменте священного текста? И почему мой добрый знакомый, волшебник по имени А. вернулся из палаты, словно призрак, восставший из земли, и резко падая на колени, хватался за своё сердце, взвывая в белый потолок поликлиники.
Он не смог спасти девочку. Точнее, я узнал от её отца, что дочери по-прежнему плохо и денег все ещё не хватает. Я видел его болезненный вид на протяжении недели, но ни разу не заговорил с ним. Я ходил в ту самую больницу и видел А. сидящего у палаты, размышляющего и будто преодолевающего невыносимую боль. Однажды он попросил меня помочь ему добраться до кровати девочки - я и не мог представить, что у него совершенно нет сил для нескольких шагов. Я отвёл его до кровати, где он выскользнул из моих рук и упал прямо перед ребёнком. Увидеть бы суть истины, зажать в крепкие объятия посланника божьего, и разведать все заоблачные секреты. Я так и не встретил горящий куст в пустынном пейзаже, летящего свитка над головой или горшечника, упускающего из рук глину. Мне явилось нечто большее - целитель безымянного народа, мессия человеческой надежды. Но кто он для небес? Избранник или предатель? Чем больше я узнавал этого человека, тем больше отдалялся от внятного ответа.