– Так тебе чувства нужны, что ли? – спросила я, испытав, вдруг это самое чувство –чувство невосполнимой утраты.
– Нин, не начинай.
Он встал, оделся и ушел.
А я осталась одна и в печали. Не в такой глубокой печали, конечно, как в фильмах показывают, когда девушка после ухода возлюбленного не может ни есть, ни спать и всё плачет и плачет дни напролёт. Нет, конечно. Я в то утро нормально позавтракала, отметив про себя, что оставшееся шоколадное печенье теперь не придется делить на двоих. Спокойно пошла на работу. Придя с работы порадавалась тому, что бывший мой уже молодой человек оперативно собрал свои вещи – видимо пока я была на работе, пришел и все собрал. Ни оставил нигде ни мусоринки, ни пылинки. Никаких, знаете, старых рваных носков или пресловутого выдавленного тюбика зубной пасты, на который Мерилин Монро жаловалась в одном фильме – ничего такого не было. Он даже зеркало в ванной протер и унитаз помыл. Золото, а не мужчина. Только больше не мой.
А ещё был этот отпуск. Что теперь с ним делать? Куда-то ехать, или, уже не ехать? Ехать, зная что он, мой бывший, тоже едет и уже не со мной было невыносимо. Не ехать, означало признать своё поражение. Не знаю, что за поражение и кто мне его нанёс, но именно такое у меня было тогда чувство.
Но не буду тянуть кота за хвост. Мы ведь начали с того таинственного свертка? Как понимаете он был не спроста. Я месяц, или чуть больше – не помню сколько, – промаялась одна, мучаясь пустотой. А потом, в первый день моего отпуска, в тот самый день, когда я должна была куда-то улететь, но не улетела, потому что мой мч улетел с другой, я купила себе дорогущую бутылку вина, включила слезливое кино и принялась страдать, пытаясь выстрадать из себя хоть что-то. Я хотела расплакаться, очень хотела – но всё никак не выходило, и это обидная, не выплаканная тоска давила мне грудь. И тогда я вдруг вспомнила про тот свёрток. Не знаю почему – но вдруг вспомнила. И поняла, что я его ведь даже не распаковала. Лежит у меня в кладовке, место занимает, а я даже не знаю, что там. А вдруг там бомба?
И я решительно направилась в кладовку, достала сверток и прямо там, сидя на кафельном полу и прижимая к себе бокал, разорвала бумажную обертку этого свертка, свертка, размером с учебник, перетянутого крест накрест коричневым шпагатом.
И там, внутри, действительно была книга. Только вовсе не учебник. Даже близко не учебник. Это было что-то старинное, а, может, даже, и древнее. Какой-то потрепанный, но ещё очень крепкий фолиант, с такими плотными страницами, что я заподозрила пергамент. И все эти страницы были испещрены буквами, явно написанными от руки. Убористый, красивый текст был определенно не на русском, всякие кириллицы-глаголицы в этих буквах даже не опознавались. Обложка была из плотной кожи с тиснением. И тоже с буквами – тоже непонятными.
В кладовке было полутемно, старинный тканевый абажур, доставшийся мне от прежних владельцев квартиры, поглощал большую часть испускаемого лампочкой света. И я, чтобы получше понять, что же за буквы такие написаны в книге, какой это язык, поближе поднесла книгу к лицу. Я так близко поднесла книгу, что дыхание моё отразилось от её старинных страниц и взбило облачко пыли. Я чихнула...
И провалилась в книгу.
3.
Сразу хочу предупредить, что в моей семье никто не страдал психическими расстройствами, у нас даже во сне никто разговаривал, поэтому можете мне поверить, что если я говорю, что провалилась в книгу, то я действительно в неё провалилась, а не галлюцинировала или ещё там чего-нибудь.
Как это выглядело чисто технически – я вдруг почувствовала, что меня тянет в центр книги, к тому месту, где сходятся страницы и я наклонилась ближе, и ближе, и ближе, только сколько бы я не наклонялась, никак этого самого центра я достичь не могла, а тело моё, при этом, вдруг испытало странную легкость, а буквы в книге вдруг сделались громадными и объемными, они парили по бокам от меня, я могла разглядеть их неровные края, их рыхлую текстуру бледно-серого цвета, страницы на которых были эти самые буквы, тоже вдруг вытянулись вширь, они белели справа и слева от меня словно гигантские весенние поля, покрытые грязноватым подтаявшим снегом...
А потом я приземлилась. Твердо, обеими ногами, на какую-то поросшую травой лужайку. Книга была передо мной, она лежала на земле и была обычного размера, а не огромная, как заснеженные поля. Рядом с валявшейся на траве книгой цвел кустик каких-то розовых цветочков. Светило солнышко, небо голубело, на мне была пижамка, в руке бокал с вином. Пели птички.