Затем налетела, атакуя, последняя троица солдат. Гар услышал их приближение и резко обернулся, но недостаточно быстро, конь отбросил его спиной к стене хижины, и меч пробороздил его плечо.
Он отскочил от стены, поднимая здоровой рукой посох… и увидел уродливый окурок пистолета в руке сенешаля, нацеленный ему в живот.
Гар застыл на месте.
Сенешаль поднял пистолет, целясь вдоль ствола в глаза Гара.
Дирк врезался в спину сенешаля. Пистолет с шипением выпустил луч голубого света, который при падении лизнул крышу хижины, и та мгновенно занялась огнем. Одновременно сенешаль рухнул в грязь с Дирком на спине. Он попытался откатиться, но Дирк поднялся на колено и рубанул его ребром ладони по шее. Сенешаль обмяк и отключился.
Всадники заходили на вторую атаку в галопе, и двое пехотинцев, шатаясь, поднялись на ноги. Гар отпрыгнул в сторону, когда мимо пронеслись всадники, но последний извернулся и задел его мечом. Гар взмахнул посохом, и меч, звеня и вращаясь, улетел прочь. Но сзади к Гару шагнул, замахнувшись кинжалом, пехотинец.
Дверь хижины распахнулась, врезав солдату по морде. На улицу выскочила Мадлон с завязанными на шее лохмотьями блузки и с секачем в руке.
Всадник с побитой рукой развернул коня к ней. Другие двое ринулись на Гара, смыкаясь с противоположных сторон.
Дирк сделал беговой прыжок с шестом на своем посохе, направив ноги на всадника, загонявшего в угол Мадлон.
Последний пехотинец взмахнул мечом, подрубив под Дирком его посох. Земля прыгнула вперед и ударила Дирка по спине. Страшная боль зазвенела в нем, он не мог дышать. Между ним и солнцем появилось тело, к нему понеслась, разбухая и заполняя собой мир, дубина. Затем голова взорвалась болью, потом чернота…
ГЛАВА 3
Он дрейфовал сквозь бесконечную черноту. Где-то далеко были звезды, он знал это. То, что он не видел их, не означало, что их нет.
Крошечная точка света… Вот! Он же знал, что у него есть глаза! А точечка росла, набухала, это была голова или лицо, обрамленное белыми плавающими волосами, и у него имелись глаза — огромные, светящиеся голубые глаза, или, во всяком случае, бирюзовые, какое это имеет значение, если остальное лицо слишком расплывчато, чтобы разглядеть его. Это было хорошее лицо, он знал это, он должен был верить…
— Потерял малость почву под ногами, не так ли? — спросило оно голосом медного гонга, только на самом-то деле оно не издавало ни звука…
— Не знаю, — хитро отозвался Дирк. — Насколько здесь глубоко?
— Тебе по ключицы, — ответило лицо. — И уровень поднимается. Ты не думаешь, что тебе следует отступить и просто плыть по течению?
Эти слова почему-то резали слух, хотя здесь было уютно, присутствовало ощущение соблазна и присутствие кого-то, пытающегося заставить его сделать что-то приятное, но что, как он знал, было бы неправильным, чего он не хотел делать…
Дирк покачал своей метафорической головой.
— Нет, я хочу сказать, ты отличный парень и все такое, но… Ну, откуда я знаю, что течение появится само? Я имею в виду, что кто-то же должен заставить течение двинуться.
— Пусть это сделает кто-нибудь другой, — предложило лицо.
Дирк обдумал это предложение. Оно было искушающим… Искушающим! Это резало слух. Нет, если оно искушение, оно должно быть неправильным. Он упрямо покачал головой.
— Нет, спасибо. Я не изменю своего решения.
Лицо каким-то образом пожало плечами.
— Выбор твой. Тебе, однако, следовало бы принять этот вариант, — глаза нахмурились, приглядываясь к нему. — Но я вижу, ты почти вернулся. Ну, помни…
И оно отвернулось.
— Эй, подожди минутку! — Дирк вдруг почувствовал, что в голове у него прояснилось.
Лицо терпеливо обернулось.
— Да?
— Кто ты?
— Волшебник Далекой Башни, — ответило лицо. — Разве тебе никто не сообщал?
Оно отвернулось, съежилось, быстро удаляясь, и пропало.
А Дирк почувствовал себя тонущим, почувствовал, как темнота смыкается над ним. Он боролся с этим, пытаясь подняться, двинуться вверх, преодолеть ее тяжесть, тяжесть своих век, которые приобрели огромный вес. Но от всей его силы — никакого толку, он не мог направить ее, не мог канализировать ее к векам, не мог высвободить ее, он нуждался в клапане — слове, любом слове, — но его язык и губы распухли, отяжелев от тонн инерции, в них он тоже не мог высвободить силу. Он боролся, напрягался, пытаясь раздвинуть губы ровно настолько, чтобы выпустить дыхание, шевельнуть языком-слитком, хоть чуть-чуть.