— Большинству из нас — да. Это означает, что нас выявили, пока мы были совсем еще молоды. Так что вот ответ на вопрос, который ты, удивительное дело, достаточно вежлив, чтобы не задать: нет, мы не считаем себя гениями. Умными, да, большинство из нас неглупо, но не настолько, чтобы быть гениями.
Гар кивнул.
— Так где же вы их находите?
— Некоторых в лесах с изгоями — их стало тошнить от притворства. Но большинство из них в городах, в тайной организации.
— Тайное общество, — глаза Гара расширились, и он медленно кивнул. — Да, конечно, оно имеет давнюю и почтенную историю.
— Ну, не совсем почтенную, я могу вспомнить немало такого, что этим словом не назовешь. Но, скажем, действительно можно, а?
— Будем надеяться, что в данном случае это так, — скептически поднял бровь Гар. — И как же именно эти наши гении планируют начать революцию без Де Када?
— Не знаю, — медленно ответил Дирк. — И не уверен, что они знают.
ГЛАВА 6
При всей их внешней бодрости, нервы у заключенных по мере того, как мелькали дни, поиздергались. Конечно, напряжение вызывалось отчасти страхом, но частично также и нетерпением. Занятия боксом становились все менее лихорадочными, менее техничными. Они начали лаять друг на друга в щелках свободного времени, после ужина, иногда случались и ссоры.
Их последний обед в вечер перед Играми был лучше обычного — каждый действительно получил несколько унций мяса. Потом они сидели вдоль стен большой камеры, замкнувшись в себе, иногда перешептываясь друг с другом, чаще ворча.
Один из купцов сидел, праздно бросая камешки в стенку, ловя их, когда они отскакивали, и снова бросая. Чирк, чирк! Это начало действовать Дирку на нервы, хотя он был довольно уверен, что переживет завтрашнюю бойню. Оливье, фермер, расхаживал по камере взад-вперед, словно горилла в клетке — огромная, гибкая и смертельная, готовая взорваться рычащей яростью.
— Прекрати это адское разгуливание, фермер, — не выдержал наконец один из лесорубов. — Здесь и так дерьмово сегодня и без того, чтобы ты закручивал еще круче.
Оливье круто повернулся, подымая кулаки, но прежде чем он смог заговорить, Гар оборвал его:
— Стой!
Голос звучал негромко, но он остановил Оливье. Или, по крайней мере, изменил его направление. Он медленно повернулся к Гару, сузив глаза.
— А кто ты такой, чтобы мне приказывать, иноземец?
Гар поднял голову, вскидывая брови.
— Да ясное дело, я — это я. Хочешь поспорить?
Оливье двинулся к нему поднимая кулаки.
— Да прекратите вы это! — проворчал Юг, рослый ремесленник. — Разве вам мало того, что завтра пэрики будут рубить нас на кусочки? Не хватало еще, чтобы мы рвали друг друга сейчас?
Оливье замедлил шаги и повернулся к нему, озадаченный. Он снова посмотрел на Гара, рот его сжался в мелькнувшей гримасе, и он отвернулся, снова принявшись расхаживать.
Лесоруб прожег его взглядом и хотел было заговорить, но Юг встретился с ним взглядом, и он притих.
Оливье начал бить себя кулаком по ладони в такт своим шагам.
— Что-то должно сломаться. Должно…
— Сломается, — проворчал конюх. — Завтра.
— Не говори о завтра, — оборвал его Юг. Рот его угрюмо сжался. — Проклятье! Теперь и я тоже делаю это.
Он сердито оглянулся кругом.
— Нам нужна песня.
В камере вдруг наступило молчание. Все знали, какую песню он имел в виду, и знали также о наказании за распевание ее. Смерть. Немедленная.
Дирк поднял голову и медленно обвел взглядом помещение, на каждом лице обрисовалась обнаженная жажда… и перекрывающий ее страх.
Поэтому медленно и тихо Дирк принялся напевать балладу.
По всей камере начали постепенно подниматься головы. Они уставились на него, пораженные и немного потрясенные. Затем на их лицах отразился голод, и их глаза жадно приникли к нему.
Дирк пел дальше.
Он пропел всю балладу — о том, как Де Кад проснулся в полночь, услышал крики любимой, схватил свой посох и стремглав выскочил из хижины, обрушившись на отряд укравших ее солдат — огромный человек-медведь, почти семи футов роста, триста фунтов безмолвных смертоносных мускулов, с посохом из железного дерева, столь же тяжелым, как железный брус, в ярости валя всех вокруг себя, не считая убитых. Предводитель отряда приставил нож к горлу девушки, и Де Кад проломил ему череп, вышибив мозги. Но тот был скор — падая, он перерезал ей горло — и Де Кад стоял онемев, взирая на любимую, лежащую мертвой в луже собственной крови, и всякие следы жалости и милосердия вытекали из него, как из нее кровь.