— Не вини себя, — прошептала она. — Никакой бы человек не мог этого предвидеть, и даже если бы ты предвидел, то все равно ничего не смог бы сделать. Это не твое бремя, не заимствуй его.
Долгий-предолгий миг он пристально глядел ей в глаза, а потом медленно нагнулся вперед и взял ее губы в свои в долгом полном поцелуе. Он закрыл глаза, отгораживаясь отсвета, — не существовало ничего, кроме прикосновения ее губ под его губами, их оттаивания, ответа, начала требований, мольбы, полных и влажных, раскрытых…
Вдург губы ее исчезли, он услышал ее вопль:
— Нет!
Дирк вскинул голову, широко распахнув глаза.
Он увидел Гара на коленях рядом со скелетом, с двумя половинками сломанного посоха в руках и внимательно смотрящего на них, нахмурив лоб. Он явно пытался свести их вместе, словно ребенок с головоломкой.
— Стой! — снова закричала Мадлон, и Дирк стремглав бросился через пещеру, помня только о том, как много энергии могут выдать несколько граммов урана.
С тяжеловесной точностью Гар свел вместе два неровных конца. Грянул гром, и пещеру опалил добела раскаленный свет молнии, подхвативший великана, словно прутик, и швырнувший его о стену.
Затем пещера вновь сделалась сумрачной и безмолвной, с таящей памятью о громе, и со скомканной кучей у подножья стены, лежащей очень неподвижно.
Мадлон издала рыдающее ойканье и, подбежав, опустилась на колени рядом с Гаром, растирая ему запястья и стеная. Дирк подошел к ней сзади, глядя на них с неподвижным, как маска, лицом, с кислым ощущением вины, поднимающимся и встающим поперек горла. И снова ему бы предвидеть, что надвигается. Несколько минут он не следил за развитием событий — всего несколько минут, но этого было достаточно…
— Он жив, — горячо сообщила Мадлон. — Но долго ли он проживет, не могу сказать.
— Конечно, жив, — Дирка удивило отсутствие эмоций в собственном голосе. — Ток — молния — не тронула его. Она просто сшибла его с ног.
Он, нахмурившись, посмотрел на руки Гара, все еще стискивающие огромные медные полосы. Затем он увидел центр посоха и заметил, что тот стал целым — он даже не мог разобрать, где проходил разлом. И вдруг усомнился в здравии Гара. Если эти медные полосы соединялись со схемой… Он снова взглянул в лицо Гара — и замер, весь напрягшись.
Гар молча смотрел на него.
Рука Дирка, как клещи, сомкнулась на плече Мадлон. Она подняла глаза на Гара и ахнула.
Лицо великана, исказившись, хмурилось, щурилось от боли, но, несмотря на это, продолжало изучать Дирка.
В голове Дирка лязгнула сигнализация, заставив его подобраться для защиты. Затем он осадил себя, вспомнив, что великан приходится ему все-таки другом. Если к нему вернется ум, тем лучше… Не так ли?
— Ты жив, — выдохнула Мадлон, не веря своим глазам. — Ты единственный человек, взявший посох Де Када — и оставшийся в живых.
Гар веревел взгляд на нее. Рот его растянулся в презрительной улыбке.
— Не очень удивительно.
Дирк напрягся. Это был не голос Гара. Он был глуше и несколько резче.
— Воистину совсем не удивительно, — продолжил незнакомый голос. — Ибо я и есть Де Кад.
ГЛАВА 11
Дирк стоял, как статуя, по его жилам стремительно растекался адреналин. В голове у него вертелись хаотические образы, догадки, сброд осколков воспоминаний, и с подкрадывающимся ощущением рока он начинал подозревать, что именно случилось.
Великан плотно зажмурив глаза, прижал руку к голове.
— У меня так болит голова, словно тысяча горняков машут в ней кирками.
Он направил горящий взгляд на Дирка, а потом вдруг тяжело поднялся на ноги. Он накренился вперед, покачиваясь, и оперся на посох, прожигая Дирка взглядом. Затем взгляд превратился в озадаченный и нахмуренный.
— Я помню… что ты мой друг. Или, по крайней мере, оказывал мне дружеские услуги, — он повернулся к Мадлон, стоявшей, застыв, на коленях, уставившейся на него, приоткрыв рот: — И ты тоже.
Прогромыхал странный голос, и Де Кад опять закрыл глаза, прижав руку к голове.
— Столько воспоминаний, о которых я ничего не знал. О жизни за небесным куполом, на странной планете… Столько миров, кишащих в ночном небе…
Глаза его резко распахнулись, снова прожигая взглядом Дирка.
— Это тело было пэром!
Дирк вдруг насторожился. Все это тарабарщина, но она имела ужасающее глубинный смысл где-то там, под всей этой ахинеей. Ему лучше двигаться медленно и всей должной осторожностью — или не должной, если уж на то пошло.