— Да, — медленно произнес Дирк. — Ему полагалось бы уметь читать людей, не так ли?
Де Кад нахмурился.
— Сколько ты знаешь об этом человеке?
— Много — хотя я понял это недостаточно скоро. Я вычислил, что он чтец мыслей и человек, читающий мысли людей с их артефактов, — но только когда стало слишком поздно… Значит, вы оба тут, оба в одном и том же теле и оба все еще живы?
Де Кад кивнул.
— Да. И поэтому я доверяю тебе больше, чем любому из этих других.
Дирк нахмурился.
— Ты не против пояснить это?
Де Кад повернулся, оглядывая лагерь.
— Я знаю, что могу им доверять в том, что они свершат все, что бы я им ни приказал. Волшебник хорошо сделал свое дело — лучше, чем мне обещал. Но они преданы легенде, слуху, существу более великому, чем человек, выросшему за века из песен Волшебника. Их послушание и вера слепы, беспрекословны — и та часть меня, что подобна им, теплеет от их любви и доверия. Но… — взгляд его перекинулся на Дирка, — теперь есть и другая часть меня, с памятью о том, чего я никогда не переживал, и эта часть подобна тебе, иноземец.
Дирк медленно кивнул.
— И эта часть знает, что я предан Делу не из веры, а от рассудка.
Де Кад усмехнулся и хлопнул его по плечу. Дирк поднялся с земли и посмотрел на великана, лицо которого помрачнело.
— Другие совершат все, как я скажу, слепо и бездумно. Но ты спросишь, не ошибаюсь ли я?
— О, да, — кивнул Дирк. — В этом можешь не сомневаться. Я, видишь ли, знаю немного о пэрах то, чего не знают они.
— Да, — согласился Де Кад. — Вы изучали этих пэров с неба с тех самых пор, как я погиб, верно?
Брови его сошлись.
— Обязательно ставь под вопрос мои действия, если подумаешь, что я неправ — но не делай этого не вовремя.
Дирк уставился в горящие глаза и почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.
Пэры и их шевалье прискакали к Альбемарлю с женщинами и детьми в центре кавалькады. Приблизившись к городу, они со страхом и подозрением наблюдали за дорогами. Они пускали лошадей рысью, готовые сорваться в галоп при первом же крике тревоги. Они прижимались друг к другу в центре большака: обочины стали очень ненадежными.
Но, выехав из леса, они начали перешептываться друг с другом. Они миновали идеальные для засад мили и не получили смертельного града стрел. Только иногда исчезал кто-нибудь, ехавший с краю. И это вызывало у них еще больший страх и неуверенность — почему кулы позволяют им беспрепятственно проезжать? Более спесивые среди них относили это за счет трусости — кулы боятся напасть на них теперь, когда они не спят, одеты в доспехи, на конях и готовые к бою. Другие предполагали, что крестьянам уже обрыдла бойня и они отправились по домам в свои хижины. Лишь немногих постарше и помрачней одолевали дурные предчувствия. Они понимали, что нападения на замки спланировал какой-то блестящий военный ум, и если этот тактик позволял им собраться всем вместе, то что же он планировал? Но делать больше было нечего, если они рассеются по укрепленным пунктам, то кулы перережут их одного за другим.
И именно поэтому они ехали в Альбемарль.
Но этих реалистов было мало. У большинства выезд из леса вызвал подъем духа, все возраставший по мере того, как они переправились через реку и поскакали по дороге, петлявшей, поднимаясь, на холм к высокому Альбемарлю. Подъезжая, они начали петь, шутить и смеяться. Шутки и смех сильно ослабли, когда они проезжали королевский град, осторожно поглядывая на закрытые ставни домов и лавок.
Затем кто-то завел боевую песню, другие подхватили, и когда они проезжали через высокие ворота под мрачную спускную решетку, то начали верить, что могут еще подавить этот мятеж.
Так и въехали они в Альбемарль отрядами в сотни мечей, ободранными остатками тысяч, но они въехали в Альбемарль со смехом и песнями.
Но песня звучала также и в лесах, где ренегаты-солдаты и освобожденные кулы, разбойники и члены Гильдии сидели вокруг костров, распевая Балладу о Де Каде.
ГЛАВА 13
Кулы проспали шесть часов и проснулись, когда заходило солнце. Многие достали из котомок сухари и приступили к ужину. Среди них передвигалась маленькая армия стариков, распределяя еду из близлежащих поместий между теми, кто ничего с собой не прихватил, но они испытывали горечь от того, что слишком стары, чтобы помочь армии чем-нибудь посущественней еды. Проходя, они напоминали кулам не наедаться чрезмерно, ибо предстояла тяжелая работа.