— Она могла бы даже сейчас уйти за хорошую цену на рынке, — заметил Марк.
— В этом я уверен, — поддержал его я.
— Слин! — возмущенно крикнула женщина, связанная, но оставленная в одеждах сокрытия, поспешно семеня прочь от нас.
— Женщины Ара должны быть рабынями, — заявил Марк, глядя ей вслед.
— Да, — согласился я, в частности думая об одной из них.
— Это могло бы очень улучшить их, — добавил он.
— Это точно, — не мог не признать я.
Рабство, конечно, может очень улучшить любую женщину. Это, прежде всего, связано с психологическим диморфизмом человеческих существ, с тем, что чувство удовлетворения женщины связано с ее подчинением и зависимостью от сильного мужчины.
— Только не смешивай мужчин Ара с женщинами Ара, — предупредил я.
— А вот к ним я жалости не чувствую, — проворчал мой друг.
— Зато это делаю я, — пожал я плечами. — Они смущены, обмануты и ограблены.
— И не только в плане их вещей, — буркнул юноша.
— Правильно, — признал, — у них отобрали еще и их гордость.
— И их мужество, — с горечью добавил Марк.
— Не знаю, — покачал я головой. — Не знаю.
— Их женщины должны находиться у ног мужчин, — заявил молодой воин.
— Точно так же, как и все остальные женщины, — пожал я плечами.
— Верно, — согласился со мной Марк.
Кстати, возможно стоит упомянуть, что женщины, взятые в данном конкретном городе, обычно, продаются вне этого города, чтобы носить ошейники в другом месте. Таким образом, переход от их бывшего до их следующего статуса становится для них особенно ясным. Они должны начать жизнь заново, уже в новой форме, в форме прекрасного животного, рабыни. Кроме того, учитывая ксенофобию, широко распространенную на Горе и зачастую имеющую место между гражданами различных городов, а также недоверие к чужаку и презрение к пришлому, в отношениях рабовладельца с его чужестранкой рабыней, с которой он никогда не делил Домашний Камень, возникает особая непринужденность. Точно так же, конечно, и со стороны рабыни присутствует крайняя напряженность и ужас, при обнаружении того, что она теперь полностью принадлежит человеку из другого государства. Прежде всего, она понимает, что у нее могут возникнуть трудности с тем, чтобы понравиться такому хозяину, который вероятно будет с ней резким и требовательным, и может даже презирать ее. Затем, для рабыни не секрет, что такой владелец не будет долго раздумывать над вопросом назначения ей жестоких наказаний, а значит, она должна из кожи вон вылезть, чтобы угодить ему, если, конечно, она хочет жить. Таким образом, они оба, и женщина чье прошлое, как и ее имя и одежда отобрано у нее, и мужчина, ничего не знающий о ней, начинать жить с чистого листа, как истинные владелец и рабыня. Что впоследствии будет с ними, как будут развиваться их отношения основные на таком базисе? Начнет ли она, сама по себе, отрешившись от пустяков ее ныне несуществующей истории, превращаться в его особую, уникальную рабыню? Начнет ли он, со своей стороны, вне своей предшествующей жизни, своего статуса, положения в обществе, касты и прочего, становиться для нее совершенно особым, очень индивидуальным господином, возможно даже ее господином из всех господ?
Мы с Марком пошли дальше.
— Ты все еще обеспокоен, — заметил он.
— Такое впечатление, что смотришь на ларла, обманом заставленного пожирать самого себя, — сказал я, — как будто его убедили, что единственный хороший ларл — это больной, извиняющийся, сомневающийся, страдающий от осознания своей вины ларл. Это все равно, как если бы вуло начали издавать законы для тарнов. Концом такого законотворчества будет исчезновение тарнов, или превращение их в нечто новое, нечто уменьшенное, патологическое и больное, называемое истинным тарном.
— Честно говоря, я даже не понимаю того, что Ты говоришь, — признался Марк.
— Это потому, что Ты гореанин, — объяснил я.
— Возможно, — пожал он плечами.
— Но Ты не можешь не видеть того, что происходит в Аре, — сказал я.
— Конечно, — кивнул воин.
— Ларл превращается в жалкого верра, — вздохнул я. — Тарн становится презренным вуло. Ты можешь представить его горбящимся и притворяющимся маленьким и слабым? Разве такой образ не кажется тебе отвратительным? Ведь он должен рассекать воздух среди скал, вознося свой вызывающий на бой крик к небесам?
Озадаченный моей речью Марк уставился на меня.
— Животное, которое родилось, чтобы жить, поедая плоть других, нельзя кормить травой, как уртов, — пояснил я.
— Признаться, мне порой трудно понять тебя, — развел он руками.