Конечно, сама она была не в состоянии, дотянуться до ко какого-либо из этих концов, потянув за который узел распускался быстро и легко.
— На четвереньки, — скомандовал рабыне её сопровождающий.
Филомела, даже не заикнувшись, немедленно встала на руки и колени.
— А теперь обойди на четвереньках круг диаметром шагов в пять, — приказал ей мужчина, — а потом вернись на тоже место.
Понаблюдав за ней, я вынужден был признать, что она была превосходно выставлена напоказ, в этой позе самки четвероногого животного. Наконец, закончив свой круг почёта, Филомела снова замерла перед нами на прежнем месте.
— На четвереньках, — предупредил её мужчина.
— В такой позе она уже не кажется такой наглой, — усмехнулся другой.
— Это точно, — поддержал третий.
— Верно, — согласился четвёртый.
— Самая подходящая поза для мелкой самки слина, — засмеялся пятый.
— Смотри на меня, — приказал я девушке, и та подняла лицо и посмотрела сквозь волосы. — Ну что, тебя научили пить из нижней чаши?
— Да, Господин, — всхлипнула она.
— Можешь опустить голову, — разрешил я, а когда она, с облегчением, это сделала, спросил: — Ты ведь вовсе не являешься мелкой самкой слина, не так ли?
— Нет, Господин, — ответила Филомела.
— Правильно, — кивнул я. — Ты теперь скорее напоминаешь мне маленькую вуло.
— Да, Господин, теперь, Господин, — поспешила признать девушка.
— Чего бы тебе сейчас хотелось больше всего? — осведомился я.
— Чтобы мужчины были мною довольны, — сказала она.
— Какие мужчины? — уточнил я.
— Любые мужчины, Господин, — заверила она меня.
— Полагаю, что ей можно позволить жить, — предположил я.
— Я тоже так думаю, — поддержал меня кто-то.
— Да, — кивнул головой другой. — Пусть живёт.
Девушку снова начало трясти. Признаться, я не думал, что она сможет долго продержаться даже на четвереньках.
— Можешь изменить позу, — предупреждая её падение, разрешил я.
Филомела немедленно растянулась передо мной на животе, и дотянувшись до моей ноги, прижалась губами к моей левой сандалии.
— Как Ты думаешь, у тебя будет возможность увидеть своих подруг снова? — осведомился я.
— Я надеюсь, что да, Господин, — ответила она.
— И как по-твоему, кем Ты будешь в их глазах теперь? — спросил я.
— Рабыней, Господин, — признала Филомела.
— А как Ты думаешь, кого Ты увидишь в них? — поинтересовался я.
— Не знаю, Господин, — сказала она.
— Уверен, что и Ты тоже увидишь в них рабынь, — заверил я её.
— Да, Господин, — согласилась девушка.
— Ты по-прежнему думаешь, что было бы хорошо, если бы мужчин Ара поместили под меч? — спросил я.
— Нет, Господин, — поспешно ответила рабыня. — Скорее будет правильно, если женщин, таких как я, поместят под меч их мужественности.
— Даже если это сделает их гордыми, сильными и великими? — уточнил я.
— Трудно для такой скромной рабыни полагать, что её использование, и использование такого же как она, бессмысленного движимого имущества, должно иметь столь значимое последствие, но, если бы это было так, тогда конечно, это стало бы дополнительной радостью для меня, и моих сестёр по рабству.
— Даже если это должно будет неизбежно погрузить тебя ещё глубже и более безвозвратно в твоё рабство, гарантируя, что оно станет ещё бескомпромисснее и абсолютнее? — спросил я.
— Да, Господин, — заверила меня Филомела. — Теперь я сама хочу жить для цепей, плети и любви.
Я посмотрел на неё с высоты своего роста.
— Я прошу вас купить меня! — внезапно всхлипнула рабыня.
— Ты просишь, чтобы тебя купили? — переспросил я.
— Да, Господин, — призналась она. — Именно этого я и прошу!
— Интересно, — протянул я.
— Конечно же, это допустимо для меня, попросить об этом, — сказала невольница. — Ведь это подходит мне, поскольку я — рабыня.
— И, насколько я понимаю, как раз сегодня, — улыбнулся я, — Ты узнала то, что Ты — рабыня.
— Нет, Господин, — ответила лежавшая передо мной девушка. — Я уже в течение многих лет знала, что в душе я рабыня. Просто, только сегодня настал тот день, когда я впервые призналась сама себе в этом. Только сегодня, я смогла прекратить лгать самой себе, и прекратить воевать с самой собой. Сегодня я прекратила притворяться быть чем-то, чем, как я теперь знаю, я не была. Просто сегодня я наконец призналась самой себе, честно и открыто, кто я такая на самом деле.
— Принесите её тунику, — велел я.
Кто-то нашёл и подал мне её скромный, но порванный наряд. Рабыни вывернула шею и, испуганно посмотрев на меня снизу вверх, воскликнула:
— Но Вы же оставите меня себе или купите меня!
— Нет, — бросил я.
— Но ведь именно вам или кому-то такому как Вы я должна принадлежать! — заплакала Филомела и, не дождавшись моего ответа, сквозь слёзы добавила: — Именно для таких, как Вы, существуют такие женщины, как я!
Но я не счёл нужным что-либо отвечать ей, лишь швырнул тунику.
— Без такого мужчины как Вы, — продолжила девушка, — я не смогу достичь своего счастья, своего завершения, своего места в природе! Я здесь, у ваших ног! Заклеймённая, в ошейнике, по закону порабощенная! Беспомощная! Сжальтесь надо мной! Вы же не можете отказать мне в исполнении моего долга!
— На колени, — скомандовал я. — Ты возвращаешься к своему хозяину.
Девушка даже завыла от отчаяния.
— Горе мне! — рыдала она. — Вот значит, каково моё наказание, более жестокое, чем плеть!
— Но он же добр, благороден, просвещен и свободных взглядов, — напомнил я ей.
— Горе мне! — заливалась слезами рабыня. — Горе!
— А Ты попробуй стать для него самой презренной и любящей из рабынь, — посоветовал я. — Приползи к его ногам. Вымоли его милосердие. Попроси его разрешения, служить ему самыми интимными способами доступными рабыне.
— Но он же поднимет меня с колен и меня же и упрекнёт за мои потребности, — пожаловалась Филомела. — Он хочет, чтобы я действовала как мужчина! Мне даже иногда кажется, что может хотеть отношений с мужчиной, просто боится сделать это. В результате, он хочет, чтобы я играла роль мужчины или была похожа на них. Я не знаю. Я думаю, что он боится истинной женщины и того на что она походит. Может быть, он боится, что он не достаточно силён как мужчина, чтобы удовлетворить женщину в полном спектре её потребностей, во всей их тонкости, глубине и сложности. Я не знаю! Возможно, он просто слаб, или из тех кто способен лишь на редкие действия. Быть может он эмоционально мелок, не готов измерить глубину океанов и высоту ста небес. А возможно, все гораздо проще, и ему всего лишь недостаёт здоровья или мужества, и в этом нет никакой его вины. Откуда мне знать! Но, независимо от всего этого, пожалуйста, не отсылайте меня назад к нему!
— Попробуй сама отнестись к нему по-другому, а не так как Ты это делала прежде, — порекомендовал я. — Совсем по-другому. Стань теперь для него настоящей и прекрасной рабыней. Будь послушной, сознательной и трудолюбивой. Служи ему и стремись делать это хорошо во всех смыслах. Предстань перед ним как рабыня. Подползи к нему с плетью в зубах. Уверен, он поймет это. Умоляй его, чтобы он позволил тебе служить для его удовольствия, упрашивай, извивайся перед ним, как самая незначительная и бессмысленная шлюха, как простая рабыня, каковой Ты теперь и являешься.
Филомела озадаченно смотрела на меня, прижимая к груди остатки своей туники.
— Я сделаю так, как Вы говорите, Господин, — пообещала она.
— И может быть тогда, Ты обнаружишь, что он вовсе не такой слабак, как Ты привыкла думать, — усмехнулся я. — И Ты можешь вдруг обнаружить, что он заберёт плеть их твоего рта и, встав над тобой, заставит тебя выть от удовольствия и ощущения радости его господства. Не исключено, что Ты даже можешь быть ударена ей, так он впервые возьмёт тебя под свой контроль. Да, скорее всего, Ты даже будешь положена под плеть, и он накажет тебя за то, что Ты отказывала ему прежде. В конце концов, должен же он как-то подтвердить для себя, и проинструктировать тебя, относительно полностью новых отношений, которые теперь будут между вами.
— Но что, если он на самом деле слаб? — спросила она.
— Тогда просто продолжай служить ему, во всём обилии своего рабства, выпрашивая у него наименьшего из его поцелуев, даже самой случайной мимолётной нежности.