Рядом шаркнул модный ботинок. Элиот нарисовался прямо над ним и пропал.
Откуда-то из иного пространства и времени дошел голос Эмбера. Этот, стало быть, жив. Крепкий ублюдок, если Квентину, конечно, не чудится.
— Ты победил, — проблеял овен. — Возьми же свою награду, герой.
Элиот взял золотую корону короля Филлори и с криком метнул в темноту, как диск.
С крушением этой последней мечты Квентин то ли потерял сознание, то ли умер.
КНИГА IV
УБЕЖИЩЕ
Очнулся он в белой красивой комнате. На миг (на час? на неделю?) ему показалось, что это его комната в Южном Брекбиллсе. Но окно было открыто, и тяжелые зеленые шторы колыхались от теплого ветерка — значит, это не Антарктида.
Он смотрел в потолок, отдавшись ленивому, наркотическому течению мыслей. Ему было нисколько не интересно, где он и как он здесь очутился. Он довольствовался ощущениями: солнечным светом, запахом чистых простынь, клочком синего неба в окне, древесными узорами шоколадных балок на белой плоскости потолка. Он был жив.
И эти красивые, прямо от «Поттери Барн», шторы цвета травы. Сотканы явно вручную, но не земными прикладниками, только имитирующими подлинную ручную работу. Квентина целиком занимала мысль, что это настоящие домотканые занавески; их изготовители попросту не знают, что можно ткать по-другому, потому-то их работа и полна такого глубокого смысла. Это делало Квентина счастливым. Как будто он всю свою жизнь ждал именно этого пробуждения в комнате с домоткаными зелеными, как трава, занавесками.
Время от времени из коридора слышался перестук лошадиных копыт. Загадка разрешилась сама собой, когда в комнату вошла полуженщина-полулошадь. Квентина это, как ни удивительно, нисколько не удивило. Просто верхнюю часть крепкой загорелой женщины с короткой каштановой стрижкой приделали к шасси вороной кобылы.
— Ну что, пришел в себя? — спросила она.
Квентин откашлялся, но так и не смог ничего вымолвить пересохшим горлом — просто кивнул.
— Скоро будешь совсем здоров, — сказала кентавресса деловым тоном старшего ординатора, которому некогда дивиться чудесам медицины, и опять зашагала к двери, клик-клак. — Ты проспал шесть месяцев и два дня, — сказала она перед тем, как выйти.
Когда перестук копыт затих вдалеке, Квентин безуспешно попытался вернуть прежнее блаженное чувство.
От шести месяцев выздоровления осталось смутное ощущение синих глубин и сложных путаных снов, но он ясно помнил все, что случилось в Гробнице Эмбера. Тот день (или ночь) не поддался ни полугодовому забвению, ни даже милосердному посттравматическому туману. Квентин помнил все как есть, четко и с разных ракурсов, вплоть до того момента, как лишился сознания.
Воспоминание вгрызлось в него, как челюсти Мартина. Он плакал, давился слезами, содрогался всем своим слабым телом. Он в жизни не слышал, чтобы человек издавал такие жуткие звуки. Колючая соломенная подушка, в которую он зарывался, промокла от слез и соплей. Элис умерла для него, умерла для всех. Она уже не вернется.
Он не мог осмыслить случившегося, мог только прокручивать снова и снова, как будто надеялся изменить что-то или немного облегчить горе — но при каждом прокручивании ему хотелось умереть самому. Боль, пронизывавшая его не до конца исцеленное тело до самых костей, казалась ему недостаточно сильной. Как можно жить в мире, допустившем все это? Он не желал больше иметь ничего общего с этой дерьмовой, жульнической, мошеннической реальностью. Временами он засыпал и просыпался опять, пытаясь предупредить кого-то о чем-то, но опаздывал каждый раз.
Горю сопутствовал гнев. О чем они только думали, пацаны и девчонки, ввязываясь в гражданскую войну чуждого мира? Элис погибла (и Чур тоже, а может, и Пенни), но хуже всего то, что он мог их спасти и не спас. Это он сказал, что пора отправляться в Филлори. Он протрубил в рог, вызывающий Врага. Элис пошла с ними, чтобы оберегать его, а он ее не сберег.
Кентавры, существа иного биологического вида, смотрели на его пароксизмы равнодушно, как рыбы.