— Обращение скверное, сынок, что верно, то верно, — отвечает мастер, а всем чудится, будто он разговаривает сам с собой. — Да я на иное и не рассчитывал. Мне хотелось лишь одного: начать открытый процесс, чтобы моя правда стала ясна всем гражданам. Меня, домского гражданина и члена сената, никто в этом городе не имеет права судить, кроме самого сената.
При этих словах низенький человечек в высоких ботфортах, в великолепном платье и в шляпе со страусиным пером начал подскакивать на троне и так хохотать, будто ему в жизни не доводилось слышать более остроумной шутки.
— Вы слышали? — вопит герцог, словно потеряв рассудок. — Слышали? Да ведь он совсем рехнулся. Болтает сам с собой да еще требует, чтоб его судил сенат! Но я ему покажу, кто в этом городе хозяин, а кто подчиненный! Сей момент вынесу приговор!
Встревоженный голос над ухом мастера Войтеха молит:
— Пойдем, отец, пойдем скорее, прошу тебя. Пан Пруба велел передать, что он готов восстать против герцога.
Шапочник согласно кивает головой:
— Пан Пруба всегда был честным и мужественным горожанином. Я надеялся на него. Пойдем, голубчик, пойдем, но, может, стоит послушать, что за приговор вынесет этот балбес?
Слово «балбес» коснулось слуха герцога, он задет, но пренебрежительно машет рукой, как человек, абсолютно уверенный в своем могуществе, которому не приличествует обращать внимание на оскорбления жалкого юродивого; герцог с достоинством усаживается на трон.
— Слушайте все, — зычно произносит он хорошо поставленным, отработанным на городских рынках голосом. — Слушайте мой приговор, который никакому обжалованию не подлежит: шапочник Войтех, поднявший бунт против меня лично, против жизненных интересов города и его безопасности, приговорен к колесованию. Дабы не возникло сомнений в его злодейских умыслах, пусть его выслушает суд, а его показания навечно занесут в протоколы и прочтут глашатаи на всех улицах и площадях в день казни. Да послужит это предупреждением всем тем, кто пожелал бы последовать пагубному примеру.
Герцог постарался придать своему голосу всю выразительность, всю значительность, на какие только был способен, и присутствовавшие почувствовали, как у них побежали мурашки по спине.
«Конец тебе, шапочник, не понял ты, глупец, что время вольности уже миновало и что городу нынче нужна твердая рука и могучая воля богом данного избранника».
Удивительно, однако, что единственным человеком, кого вынесенный приговор ничуть не обеспокоил, оказался как раз мастер Войтех, а в уме его сынишки, спавшего сейчас далеко отсюда, в доме галантерейщика Прубы, вместо страха мелькнула в голове ехидная мысль, потому что мальчонке, как и его отцу, эта игра в благородство и непогрешимость казалась очень смешной. Маленькая ехидная мысль шевельнулась в его голове, а результатом ее явилось смятение и переполох в герцогской канцелярии. «Гоп!» — произнес мальчик во сне.
— Гоп! — звонко прозвучал его голос под высокими сводами герцогской залы.
И вот высокий герцогский стул, напоминавший трон, будто норовистый конь, взбрыкнул всеми четырьмя ножками, и благородный герцог, взлетев в воздух, глухо шлепнулся наземь и по ступенькам трона покатился вниз, к ногам мастера Войтеха. Шляпа со страусиным пером, свалившаяся с головы, катилась рядом.
В зале все так и ахнули. Никто, однако, не кинулся помочь герцогу Густаву подняться. Так что герцог лежал, распластавшись, у ног мастера Войтеха, а тот спокойно улыбался.
— Вот видишь, Янек Псарь (а именно так называли герцога, пока он ездил с собачьей упряжкой и торговал якобы «живой» водой из волшебных источников). Видишь, — повторил, обращаясь к Псарю, мастер Войтех, — так-то вот будет и со всей твоей мощью. Прощай, Янек Псарь, мне пора, но я хотел бы повстречать тебя еще раз, прежде чем ты уберешься из нашего города.
Мастер Войтех повернулся и зашагал к выходу, и ни одна душа не попыталась его задержать. Мастер уже выходил из дверей, когда наконец герцог Густав оправился от потрясения и полуобморока, вскочил на ноги и возопил:
— Телохранители, вперед! Схватить его и задержать!
Телохранители, оцепенело стоявшие, ну точь-в-точь оловянные солдатики, но с разинутыми ртами, очнулись и ринулись в бой против шапочника — сто тридцать молодцов, ни больше ни меньше, против одного. Отовсюду раздавался грохот сапог и оружия.
— Стой! — скомандовал звонкий мальчишеский голос. — Стоять и не двигаться с места, пока мастер Войтех не выйдет из залы!
И телохранители, не успев сделать и полшага, замерли с поднятой ногой, шатаясь и чуть не падая на пол; падать им было не к лицу, и они застыли там, где их застал приказ.