Оля окликнула его, но тут же закрыла рот рукой. Детская больница! Кричать нельзя - поздно же!
Она бросилась за исчезающей в темноте фигурой. А! Вот лестница из блока в блок, а вот стеклянный переход, соединяющий корпуса. Александр, видимо, сам спускался в кабинет начмеда, забыв, что у нее там вещи. И Оля, не желая лишний раз объясняться с ним, просто пошла следом.
Она долго тащилась за Дедом Морозом по сумрачным коридорам больницы, совершенно потерявшись во времени, пространстве и мыслях. И почти догнала его возле какой-то незнакомой железной двери, которую ставят разве что в бункерах, куда их недовольно пропустил охранник.
И тут Оля поняла, куда шел Дед Мороз.
Реанимация. Палаты интенсивной терапии.
Приглушенный свет. Где-то радостный голос. Вокруг сверкают огоньки, перемигиваясь и меняя цвет свечения. Но... Но не на елке.
На приборах жизнеобеспечения. Окутывая проводами детские тела.
Дед Мороз шел молча. Он не поздравлял и не приветствовал. Такой большой и стремительный, он бесшумно скользил через анфиладу палат, где попискивали приборы и стоял трудно переносимый дух болезни, лекарств и смерти.
Дед Мороз остановился возле одной из кроватей, на которой лежал мальчик лет десяти. В темноте белели бинты на голове и руках. Александр очень привычным жестом выдвинул стул и, не глядя бросив на подоконник шапку и бороду, сел рядом с кроватью.
А Оля замерла за его спиной, в ужасе комкая в руках мешок из-под подарков.
В горле стоял ком. Слезы морем плескались в голове.
Как же он мог так разговаривать, шутить и говорить о счастье, когда его... ждали?! Тут ждали!
И этот начмед, Иван Евгеньевич, он точно знал, чего просит! Господи! Правду говорят, у медиков полная деформация личности!
Оля кусала губы и беззвучно плакала. А Дед Мороз, повесив голову, молча сидел рядом с кроватью мальчика, жизнь которого поддерживали приборы.
И Оле казалось, что он стискивал детскую ручку так, словно удерживал ее хозяина на этом свете.
И словно пытаясь дать еще один шанс, привязать еще одной ниточкой к этому миру, к этому человеку, она шагнула вперед, подходя к кровати с другой стороны, и коснулась безвольных холодных пальцев мальчика.
Еще одного стула не было, и она присела на край койки и наклонилась, всматриваясь в едва различимые, искаженные торчащей изо рта трубкой ИВЛ, черты.
- Ты возвращайся, ладно? - прошептала Оля почему-то глупые какие-то слова. И вложила в озябшие детские пальцы последнюю «волшебную» конфету.
А подняв заплаканное лицо на Александра, увидела, что он смотрит на нее. Очень внимательно и совсем не удивляясь, что она рядом.
Вдруг с силой потерев лицо, он поднялся на ноги.
- Пойдем.
Они долго шли тёмными коридорами, пока не вернулись в ту точку, откуда все началось.
Опустошенная и немного смущенная тет-а-тет, Оля стала сдавленно шептать извинения. Она не следила, нет. Она просто хотела домой поехать, а деньги и телефон в сумке, а сумка в кабинете, а ключ от кабинета…
Она замолчала и вскинула голову, когда услышала звук льющейся воды.
Нет, не вода. Коньяк.
Дед Мороз очень по-хозяйски сбросил шубу и шикарную бороду на стул возле самых дверей. И налил себе коньяка из початой бутылки с нижней полки шкафа. И также не говоря ни слова, молча, как воду, выпил.
Помолчал.
- До аварии мой отец был хозяином этого кабинета, - не глядя на Олю, почему-то сказал он.
- До аварии? - как эхо повторила она.
- Да. А теперь их нет. Отца, мамы, а брат... А Артема ты видела.
От глухого хрипа в его голосе стало дурно.
- Ты пей, - холодно сказал Александр, щедро наливая ей в свой стакан, - сейчас тебе такси вызовем.
Оля взяла стакан, в котором плескался янтарный коньяк. Безропотно глотнула. И ойкнула. И задышала ртом, чувствуя, как обожгло губы и горло. И стала рыться по огромным карманам юбки сарафана, в которых прятала все подряд - от косметики и салфеток до... Жутко краснея под внимательным мужским взглядом, она искала сверток с бутербродами. Обычно ее «Деды Морозы» принимали на грудь и приходилось их подкармливать. Да и у самой с утра ни крошки во рту не было.