Вот и сейчас бутерброды с колбасой, солеными огурцами и зеленью оказались очень кстати.
Александр вызвал такси, назвав глухо продиктованный ею адрес, и в ожидании машины они молча сосредоточенно ели.
Тайком, чтобы не дай Бог не заметил, Оля поглядывала на мужчину. Его одежда Деда Мороза – рубаха и шаровары, заправленные в сапоги, нелепо смотрелась в современном интерьере. Лицо осунувшееся, усталое… словно вылепленное из мрамора. Хороший образец классической мужской красоты, как сказала бы ее коллега Марина. Правда она же и сравнила его со статуей – холоден и равнодушен.
Как же так, как же можно было так ошибиться и принять броню за равнодушие? Как же редко мы смотрим дальше того, что нам хотят показать.
Оля боролась с желанием сказать, что она ему очень сочувствует. Сказать хотя бы что-то… Только вот ему этого было не надо. Не хотел он жалости.
Да и что сказать человеку, для которого слова не имеют значения? Для которого весь смысл в маленьком сердечке, что все еще бьется там, в реанимации…
Но вот странно. Ей ужасно не хотелось, чтобы все так закончилось. Не хотелось уходить из этого сумрачного кабинета, освещенного только настольной лампой. От этого молчания. Оля была рада, что такси в новогоднюю ночь нарасхват.
- Ты, наверное, думаешь – почему Дед Мороз? – вдруг глухо спросил он, тяжело взглянув на нее. И, не дождавшись ответа, пояснил: – Когда Тёмке было года два, мы хотели его порадовать… и я оделся Дедом Морозом. А он узнал меня. Сказал потом. По секрету. И я пообещал, что каждый год буду его Дедом Морозом. Что бы ни случилось.
Он не отвел глаз, когда по ее лицу потекли слезы, лишь вздохнул:
- Вот так…
Вот почему он такой Дед Мороз... Без фальши.
Александр снова налил коньяка и, сделав большой глоток, оставшееся протянул Оле.
Второй глоток коньяка опалил горло сильнее и растекся жаром.
Они молчали. Где-то тикали часы. Где-то раздавался смех. Где-то, не дожидаясь Нового года, рвали петарды.
А они… А они смотрели. Он рассматривал ее так, словно никогда не видел. Очень внимательно и серьезно. Смотрел, как она ест, как пьет, как смахивает с уголка губ крошку. А она смущалась. Стеснялась, встречая сумрачный взгляд очень темных глаз, но не могла отказать себе в желании рассмотреть… пока можно… пока ничего не запрещено. И думала о том, что он ей нравится, жутко нравится. Вот такой - настоящий. Его сдержанность, властность, взгляд и умение так молчать. Почему раньше она не замечала ни глаз, ни губ, ни пальцев, волнительных до одури длинных пальцев?!
И пусть бы никогда ее такси не приехало…
Оля вздрогнула, когда он вдруг подался вперед и, подняв руку, невесомо коснулся ее губ и щеки, стирая прилипшую зелень. От неожиданности девушка выдохнула, опаляя дыханием пальцы мужчины, которые с невольной дрожью приласкали подбородок. И, не отводя взгляда от его темных глаз, коснулась руки.
Она знала, что последует дальше. Она думала, что знает…
Саша потянулся к ней всем телом… и вдруг прикосновение, рывок, слепое объятие... пересадив девушку себе на колени верхом, он каким-то неописуемым единым движением огладил ее спину и ягодицы, и жадно впился в губы.
Все произошло быстро и просто. Едва оседлав мужские бедра, Оля почувствовала его невольные движения навстречу, почувствовала ком между ног, жар, бегущий под кожей, жажду в поцелуях. И, теряя голову, усилила эту жажду тем, что невольно потерлась бедрами, прижавшись теснее, и выгнулась в сильных руках.
Всего лишь раз. Никто не просил обещаний. Она не питала иллюзий. Всего лишь раз. Сделать так, как хочется. Когда она выйдет отсюда, он станет прежним, одетым в броню равнодушия молчаливым мужиком, переживающим свою трагедию… и всего лишь раз проявив слабость, он разрешил себя жалеть. И больше никогда не позволит это сделать снова. Всего лишь раз… у нее был один раз.
Ее никто так не целовал. И она никого не целовала. Вот так… не ощущая поцелуя, прикосновений губ, а утонув, потеряв голову, не уступая! Цепляясь и сжимая – пальцами, бедрами! Она чувствовала его руки. Жаркие. Торопливые. Сильные… И объятия. И ласки, желанные и недозволенные, от которых все тело пронизывало дрожью, заставляя льнуть к его груди, его ладоням… К его губам…