— Не дам! — сказал он и прижался к стене, обхватив себя руками.
— Она и моя мама тоже, — сказала я. — Я бы не стала просить, если бы мне не было очень нужно.
— Ты ее не получишь, — отрезал Утенок. — Я ее первым нашел, и она моя.
Я так обозлилась, что не могла больше говорить спокойно.
— Ты, эгоистичный гаденыш! — заорала я и прыгнула на Утенка. Мы принялись бороться.
— Мне нужно поговорить с Матерью! — крикнула я. А Утенок все продолжал орать, что Леди — его, а я ее хочу украсть. Половина досок соскочила с козел, и мы рухнули на пол. Снизу донесся слабый оклик Робин. Стукнула щеколда — это Хэрн явился посмотреть, что здесь за шум. Я тем временем добралась до Леди. Утенок же вцепился мне в волосы и принялся меня за них таскать, будто собрался оторвать голову.
А потом, даже сквозь поднятый нами шум, мы услышали, как внизу отворилась дверь, выходящая на Реку. Робин закричала. Мы с Утенком застыли и посмотрели друг на дружку. Тут донесся голос Хэрна. «Я в это не верю! Просто не верю!» То же самое он сказал при виде душесети. И мы услышали чьи-то легкие шаги.
Ни я, ни Утенок не помнили потом, как мы скатились по лестнице. Мама только дошла до середины комнаты, а мы уже одолели половину лестницы. Хэрн прижался спиной к другой двери. Робин сидела в постели, зажав руками рот. А дверь на Реку была открыта, хотя я точно знаю, что закрывала ее.
— Отвратительный шум! — сказала Матерь нам с Утенком. — Ну что вы себя ведете, словно несмышленые младенцы?
Мне кажется, эти слова успокоили нас даже больше, чем поведение кошек. Кошки опрометью соскочили с постели Робин и принялись с урчанием тереться об ноги Матери. Мама наклонилась и погладила их. Моя мама очень красивая. На вид она не старше Робин, но лицо у нее более угловатое и кажется более хрупким. Волосы у нее оказались густые и пушистые, в точности как у меня — и в точности такие, как я видела во сне. Но во сне не видно было, какие у нее огромные глаза, глубокие и зеленые, словно сама Река, а ресницы длинные-предлинные.
— Робин, золотце, ляг, — сказала мама. — Все в порядке.
— Ты так внезапно появилась, — со слезами в голосе произнесла Робин.
Мама улыбнулась ей и Хэрну.
— Я знаю, что в это трудно поверить, — сказала она Хэрну. — Но, видишь ли, некоторые вещи существуют на самом деле, даже если их нельзя увидеть или потрогать. Ну, так из-за чего поднялся весь этот шум-гам?
— Матерь, можно, я поговорю с тобой наедине? — спросила я.
— Я надеялась, что ты захочешь это сделать, — ответила мама.
— Я тоже хочу с тобой поговорить! — заныл Утенок.
— Нет, Утенок, — сказала Матерь. — Ты пойдешь и приготовишь Робин кровать. Пора и тебе за что-то браться, а не сваливать всю работу на Танакви. Ты и так уже говорил со мной часами напролет.
— Но ведь не так же! Тебя же тогда рядом не было! — воскликнул Утенок. — Это не считается!
— Нет, считается, — отрезала мама. Она у нас строгая. Утенку ее воспитание пошло бы на пользу. Хэрн улыбнулся, потому что он тоже об этом подумал.
— Хэрн, не уходи, — попросила мама. — Я хочу потом переговорить с тобой.
И она, взяв меня за руку, двинулась к двери — той, что выходила на Реку. По дороге она остановилась у моего станка и посмотрела на гляную фигурку Гулла. Она погладила фигурку по щеке и улыбнулась. Я оставила лампу наверху, и комнату освещала лишь свеча, стоявшая у постели Робин, и потому я не могу за это твердо поручиться — но мне показалось, что статуэтка улыбнулась в ответ.
— Ну, пойдем, — сказала мне мама.
Я попятилась от порога.
— Куда?
— Глупышка, — сказала Матерь. — Я же буду держать тебя за руку.
И мы вышли прямо в Реку. То есть, мне так кажется. Но когда рядом с тобой кто-то из Бессмертных, все вокруг становится таким странным! Была луна, и зеленый свет струился среди деревьев, и над нами, и под нами. Не знаю, то ли я шла по воде, то ли под водой, то ли мы вообще очутились где-то в ином месте. Нас точно никто не видел, но я помню, что видела, пока мы разговаривали, тусклый прямоугольник света, падающего из окрытой дверь мельницы. Она была с одной стороны, а с другой мигали огоньки Шеллинга.
— Ты наконец-то начала думать, Танакви, — сказала мама. — Боюсь, ты даже не поймешь, каково это — смотреть, как ты ткешь, но никак не перестанешь винить себя и не начнешь думать. Я чуть не утратила всякую надежду. Мне пришлось уговаривать себя и твердить, что ты вложила в свои накидки очень много Реки — так, может, хоть это сработает?
— А это важно — вкладывать в тканье Реку? — спросила я.
— Очень, — ответила мама. Но это связано с вещами, о которых мне запрещено было говорить, после того, как я вышла замуж за вашего отца. И тебе, Танакви, придется быть очень осторожной, когда ты будешь распрашивать меня.