— Прилив начался. Смотри, течение пошло в другую сторону.
Я перегнулась через станок и посмотрела. Пузырьки, пена и мелкие веточки, которые прибило к берегу, медленно двигались вдоль него, в сторону той расщелины, из которой вытекала Река. На мгновение мне показалось, будто Хэрн прав. Потом я спохватилась.
— Но прилив не добирается даже до Шеллинга!
Мы поискали взглядом Танамила, чтобы спросить его, что все это значит. Робин пряла, сидя у другой стороны дверного проема, а Танамил склонился над ней. Наших взглядов он не заметил. Эти мне влюбленные!
— Джей! — позвал Хэрн. — А разве здесь бывает прилив?
Джей подошел поближе и взглянул на воду. Меня он игнорировал.
— Нет. Прилив доходит только до Красной реки. Это, наверное, водоворот. Вода быстро проносится через середину, а по краям отстает. Понимаешь?
Культя его дернулась, как будто он хотел рукой указать на озеро.
Посреди озера начали образовываться волны. Я почему-то не очень поверила в слова Джея. Уж очень это все походило на прилив.
А потом бурлящая вода докатилась и до тростника, растущего под дверью. Вспенился белый гребень, и мы с Хэрном тут же промокли. Посреди этого гребня из воды показалась голова и плечи Матери. Матерь, в отличие от нас, была совершенно сухая. И разгневанная.
— Танамил! — позвала она.
Танамил вскочил и вытянул руку, как будто пытаясь отстранить ее.
— Я не могу говорить с тобой, — виновато произнес он.
— Но я должна с тобой говорить! — сказала Матерь, сделав упор на слово «должна». — Танамил, тебе доверили стоять на страже! Отвлекись от Робин хоть ненадолго и посмотри, что творится вокруг! Канкредин приближается. Он со своими магами уже одолел половину Реки. Они гонят мои воды перед собой.
— Но… — непонимающе протянул Танамил. — Как, без Гулла?..
— Звитт сказал им, что Гулл — мой сын, — сказала мама. — И Канкредин понял, что его одурачили. Он возьмет вместо Гулла Хэрна или Робин. Он знает, куда они направились. Глупец! Забери волшебную накидку у короля и немедленно покажи Танакви, что с ней нужно сделать!
Мама развернулась. Белый гребень вскипел и опал. А над озером взмыл большой белый лебедь.
Наверное, королю и его людям Матерь все это время виделась, как лебедь, который плавал у кромки воды и клекотал. Пока Матерь говорила с Танамилом, они принялись подбивать друг дружку взяться за лук, приговаривая, что у лебедя вкусное мясо. Едва лишь я оправилась от потрясения, вызванного словами Матери, как услышала, как Джей сказал:
— Эх, будь у меня обе руки, он бы от меня не ушел!
И я еще больше невзлюбила Джея.
Утенок, пригнувшись, протиснулся между Хэрном и ткацким станком.
— Где накидка? — шепотом спросил он.
— В королевской лодке, в сундуке, — прошептал в ответ Хэрн. — Я сейчас учиню какой-нибудь переполох, а вы с Танакви идите заберите ее.
Я посмотрела на Танамила. Он бурно закивал, но вытянул руки вперед, изобразив, будто они связаны — показать, что ничего не может сделать.
— Приготовьтесь! Как только поймете, что на вас никто не смотрит — бегите! — прошептал Хэрн.
Я с трудом заставила себя изображать, будто продолжаю ткать.
Утенок же выдернул из воды пучок камышей и принялся лениво плести небольшую циновку. Вид у него был такой, будто ему до смерти скучно.
Нам не пришлось долго ждать. Король заметил, как побледнела Робин. Когда Робин увидела Матерь, она выронила веретено и выпрямилась, вцепив руки. Я поняла по движению ее губ, что она шепчет: «О, нет! О, Матерь!» Мне кажется, Робин решила, что это она виновата, что Танамил пренебрег своими обязанностями. Когда тот наклонился и принялся что-то ей шептать, Робин ему не ответила.
— Не унывай, красавица! — сказал король, подошел и ущипнул Робин за щеку. — Это всего лишь лебедь. Какая же ты милая и робкая! Знаешь, я вправду тебя очень люблю.
— В таком случае, — воскликнул Хэрн, вскакивая, — почему бы вам наконец на ней не жениться?!
Он обошел мой станок и с обвиняющим видом двинулся к королю.
— Вы уже давно об этом говорите, но никак ничего не сделаете! Что подумают люди? Я не могу допустить, чтобы о моей сестре сплетничали!
И он много еще чего сказал. Если Хэрн захочет, он бывает очень красноречив. Я очень жалею, что не могла остаться и послушать это, и посмотреть на лицо короля. Впервые на моей памяти он перестал улыбаться. Но к тому моменту, как я проскользнула мимо станка и нырнула в тростники, король уже достаточно пришел в себя, чтобы вновь натянуть улыбку на лицо.
— Дорогой мой! — повторял он. — Дорогой мой!