— Бак, я должна перед вами извиниться. Еще до того, как я узнала истинное положение дел… — Ома сделала паузу, пытаясь унять дрожь в голосе. — До того, как выяснилось, что на самом деле дядя Ярби не оставил мне дом, пригодный для жизни, — еще раньше я пригласила Бонни и Берни пожить у меня, потому что узнала, что у них неприятности с людьми Форсайта.
Кристин положила руку на локоть Бака, по тот отшатнулся, словно его огнем обожгло, и рука девушки повисла в воздухе. У Кристин выступили слезы на глазах; ей подумалось, что, если бы не скрывавшая ее лицо темнота, она умерла бы от стыда.
— Простите, это из-за меня к вам понаехали все эти люди — и Густав, и Гейтсы, и Тэнди… — От волнения каждое слово давалось Кристин с величайшим трудом, и она сделала вид, будто закашлялась.
В темноте раздался насмешливый голос Бака:
— Не похоже, чтобы кто-то из вас собирался поселиться здесь на веки вечные.
— Я думаю остаться, — прошептала Кристин. Потом спохватилась и поспешно добавила: — О нет. не в вашем доме. У меня есть свой. Я ценю вашу доброту, но мне неприятно сознавать, что я выгнала вас из дому.
— Меня невозможно выгнать, если я сам не захочу уйти.
В его голосе слышалось волнение, и от этого Кристин занервничала еще больше. Как ни странно, даже в темноте она чувствовала на себе его взгляд. Бак излучал энергию, силу, он был самым надежным человеком из всех, кого Кристин доводилось встречать. Напряженная пауза затянулась.
Наконец Кристин тихо проговорила:
— Я вас чем-то обидела?
Прежде чем он ответил, прошла, кажется, целая вечность.
— Почему вы спрашиваете?
— Вы в последнее время… очень изменились.
— Что ж, за последнее время многое изменилось. Несколько недель назад здесь были только я, Джилли и Ярби. Потом появились вы. А теперь по всему ранчо толпится народ.
— Когда я приехала, вам пришлось меня принять, а потом из-за меня появились и все остальные. Мы заняли ваш дом, нарушили весь уклад жизни… Поэтому я собираюсь просить Густава отремонтировать лом дяди Ярби… Бак перебил ее;
— Вы хотите переехать туда вместе с ним?
— Я просто не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, — тихо сказала Кристин.
Бак резко развернулся.
— Интересно знать, мисс Андерсон, где вы собираетесь взять лес? А гвозди? А инструменты? — Кристин никогда еще не слышала в его голосе такой злости. — На чем вы будете спать, когда начнутся холода? На чем готовить пищу? И вы думаете, Форсайт все это время будет спокойно наблюдать, как вы мотаетесь за всем необходимым в город?
— В город может ездить Густав, в Биг-Тимбере его никто не знает. Он может взять фургон. У меня есть немного денег…
— Нет! — рявкнул Бак. — Вы остаетесь в моем доме, у меня на виду! — Он схватил ее за плечи. — Кристин, Густав не будет восстанавливать эту лачугу. Пока не закончится заварушка с Форсайтом, вам придется жить там, где живете. Дело может затянуться до весны, к тому времени Монтана надоест вам до чертиков, и вы станете умолять кузена, чтобы он увез вас обратно в Висконсин.
— Вы ошибаетесь. Бак, мне здесь правится. И даже если я никогда больше не увижу Ривер-Фоллз и вообще не попаду в город, мне все равно. Мой дом здесь… в «Аконите». И я найду способ здесь остаться!
— А пока Густав поселится во флигеле, но ему придется отрабатывать свое содержание, — закончил Бак, словно не расслышав ее слов.
— Он так и собирался! — воскликнула Кристин. — И конечно, Густав будет работать. Он не нахлебник.
— Ему придется защищать ранчо.
— Что ж, Густав не трус. Если уж на то пошло, я тоже умею стрелять. Мы не собираемся прятаться за вашей спиной, будем помогать чем сумеем.
— Вы хоть понимаете, что сегодня ночью вас могли убить?! В следующий раз будете делать, как я скажу! А что следующий раз будет, можете не сомневаться.
— Знаю. Простите меня, Бак, я сожалею о сегодняшнем, правда, сожалею. Я и вас подвергла опасности… Бак фыркнул.
— Чушь собачья! Я живу бок о бок с опасностью всю жизнь и привык к опасностям.
Еще крепче стиснув пальцами ее плечи, Бак привлек Кристин к себе. Его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом, и Бак почувствовал на своих губах тепло ее дыхания. Вся предыдущая жизнь никак не подготовила его к любви. Смотреть на Кристин изо дня в день и знать, что она никогда не будет принадлежать ему, — страшнее муки он и представить не мог. Время от времени, когда оставался в одиночестве, он задумывался о любви, но всегда — как о чем-то, что происходит с другими.
— Вы его любите? — хрипло спросил Бак. — Любите?
— Кого, Густава? Конечно, люблю, но не…
Бак внезапно осознал, что по-прежнему держит Кристин за плечи. Он отдернул руки, словно коснулся раскаленной плиты, и отпрянул от девушки.
— Возвращайтесь в дом.
Не дожидаясь, пока она уйдет, Бак быстро зашагал к флигелю. Кристин провожала его взглядом, но почти ничего не видела — в глазах стояли слезы.
Глава 19
После отъезда Гейтсов Клив с Диллоном перебрались в пансион, который рекомендовал им все тот же чернобородый железнодорожник. Рабочие-путейцы были недовольны тем, что их любимое кафе закрылось, по городу поползли тревожные слухи.
В салуне говорили, что шериф «прицепился» к Бонни и даже угрожал посадить ее в тюрьму только за то, что она посмела защищаться от домогательств Майка Брузы. Люди строили предположения насчет убийства Клетуса Фуллера, люди гадали: какой мерзавец опустился до того, что избил одноногого Берни? Каждый боялся, что то же самое может произойти и с ним.
Клив не слышал, чтобы кто-то посочувствовал Грегу Медору или Коротышке Спинксу, которые вернулись в город вдвоем на одной лошади; причем Спинке был изрядно нафарширован картечью. Ни одна душа не поверила их заявлению, что якобы Берни и Тэнди ни с того ни с сего открыли огонь.
Впрочем, обитатели Биг-Тимбера предпочитали держать свое мнение при себе. Основное население города составляли торговцы, процветание которых зависело от мелких землевладельцев и горожан, работающих па железной дороге. Да и как противостоять человеку, который отдавал приказы шерифу и к тому же имел в подчинении банду вооруженных головорезов?
Однажды утром Клив отправил телеграмму своему другу в Канзас-Сити. Он сообщил, что все крупные земельные участки в районе Биг-Тимбера уже разобраны, а также сделал приписку: «Ответа не жду». Клив знал, что друг поймет условный сигнал. После этого они с Диллоном решили просмотреть свежие газеты, доставленные утренним поездом.
Вскоре, как и ожидал Клив, появился какой-то человек; он открыл решетчатую дверь и что-то вполголоса сказал телеграфисту. Несколько секунд спустя тот передал ему листок бумаги. Когда мужчина вышел, Диллон последовал за ним.
Клив подошел к телеграфисту.
— Вы состоите на жалованье у Форсайта? — спросил он напрямую.
Телеграфист от неожиданности чуть не проглотил табачную жвачку. Он беззвучно зашевелил губами, его испуганный взгляд метнулся сначала к окну, потом к двери. Наконец он пробормотал:
— Почему вы спрашиваете?
— Вы отдали этому типу копию моей телеграммы, так?
— Мистер, должен же я как-то… здесь жить.
— Не понял. Ну-ка, ну-ка, поподробнее.
— У меня жена и пятеро детей. Вам это о чем-то говорит?
— О многом.
— Когда люди полковника интересуются содержанием телеграмм, я кое-что рассказываю, но не все. Таким образом мне удается и семью защитить, и гордость не страдает.
— Разумно.
— Я был бы вам благодарен, если бы вы тут не торчали без особой необходимости. Они могут не то подумать.
— Что. уже ходят слухи?
— Уверен, что да. Похоже, вы и ваш приятель взяли не ту сторону…
— Не буду спрашивать, какие телеграммы они отправляли или получали насчет меня.