На столе появились лепёшки, огурцы, непонятно из чего сваренная каша – Чубик не понял – и кусочки жаренной рыбы.
В отличие от Чубика дед Степан ел неторопливо, словно нехотя, и молча. Алина к еде почти не притронулась – съела огурец и тем довольствовалась. Полкану миску с едой вынесли во двор.
- Смастери нашему летуну штаны какие-нибудь,- это были первые слова, которые прозвучали из уст деда после еды.
- Кроме холста, у меня ничего нет,- отозвалась Алина.
– Ты на холщовые согласен?- поинтересовалась она у Чубика.
Чубик был согласен на любые. Проводил Алину взглядом и задал Степану мучавший его вопрос.
- Дедушка, вы про внучку говорили. Где же она?
Степан немного снисходительно, немного удивлённо посмотрел на Чубика.
- Ты думал внучка моя – девица лет восемнадцати с длинной косой. Промашка вышла. Алина - моя внучка. Я к ней временами в гости наведываюсь.
Чубик хотел спросить – сколько же ему лет, уже воздуха в рот набрал и рот открыл, да так и замер. Неудобно спрашивать так в лоб. Ибо если внучке его лет пятьдесят, то ему должно быть уже все сто! И получится вопрос грубый: вроде – как ты ещё жив? И дед в столетнем возрасте собирается утром с ним два часа до деревни идти, и столько же назад?
Изумление столь явственно отразилось на лице Чубика, что дед хмыкнул.
- Ломаешь голову, сколько мне лет? Какая разница! Ты не по цифре суди, а по душе человеческой. Вот про тебя – скажу сразу – лет шестнадцать. И ты только школу окончил. А ещё у тебя в семье горе было, кто-то из близких умер.
Чубик замер. Мысли читает? Вид серьёзный, а глаза смеются. Словно говорят – догони-ка нас! Но скрывать тяжёлую правду Чубик не стал.
- Брат у меня в прошлом году умер.
Чубик в детстве очень хотел братика. Особенно сильно стал хотеть после того, как услышал песенку:
У меня сестренки нет,
У меня братишки нет.
Чубик был в первом классе, когда появился братишка. Радости Чубика не было конца. Только радость та была недолгой. Выяснилось вскоре, что братик больной родился. Название болезни – злое, труднопроизносимое словно «лиссэнцифалия» он запомнил сразу. Ходить братик только в четыре года начал, почти не говорил. Падал постоянно, нельзя его было одного оставить. Мама из-за него работу вовсе оставила. Жили со скудного папиного заработка – а что делать, когда в их маленьком городке хорошую работу найти было - что клад отыскать. За счёт огорода выживали. А потом Чубик начал подрабатывать уборщиком на почте, да только все деньги его на лекарства братику уходили. Это было не страшно, лишь бы братик стал бы таким, чтобы можно было с ним на велосипеде кататься!
По смерти братика только мать да он плакали. Отец сидел насупившись около бутылки водки и лишь бубнил тихонечко, наверное, не хотел, чтобы слышали – «отмучились». Чубику было очень обидно за такие слова – разве они мучились? Братик тихо умер: взял плюшевого зайца в руки и сел на стул. Чубик видел, как зайчик выпал и запрыгал по полу. Братик как-то странно дёрнулся, голова его на грудь упала. И похолодело сердце Чубика: понял, что случилось. Не мучился братик, тихо ушёл.
И Чубик не мучился – разве уход за братиком – это тягость? Про маму и говорить нечего.
Чубик долго потом с отцом не разговаривал, тот так и не понял, из-за чего…
А дед словно мысли все эти прочёл и спрашивает:
- Ты школу кончил?
Чубик кивнул, и тут же добавил оговорку:
- Девять классов закончил.
- И куда сейчас?
- В колледж медицинский документы подал. Хочу на медбрата выучиться. Потом поработаю пару лет и в университет пойду – на доктора учиться.
Чубик уже всё рассчитал. Медбратьев в больницы берут с радостью – девчонкам больных таскать не по силам. А он, хоть и не богатырского телосложения, а сильный, жилистый – запросто сможет. Захочет – будет на полторы или даже на две ставки работать. Деньги соберёт на учёбу в университете. И когда дальше учиться будет, сможет медбратом подрабатывать, ему рассказывали: в большом городе медбрата, да ещё и студента, в любую больницу возьмут с радостью. Он за одни только выходные себе на жизнь заработает.
- А если бы братик не умер, о чём бы мечтал?
Чубик растерялся. Ни о чём другом в последние годы он не думал. А дед хитро смотрит, словно знает о нём что-то такое, чего он сам о себе не знает.