Трагедия начала доходить до сознания Глена.
— Слишком я доверился олухам-ассистентам, — продолжал Баттли. — За неделю они довели воспаление до гангрены. Скоты!
— Что же теперь делать? — спросил Глен.
— Гарри останется дельфином. Навсегда!
— Но захочет ли он?..
— Захочет или не захочет, — Баттли сделал неопределенный жест, — будет разыскивать жемчуг.
— А как же семья? У Гарри жена, ребенок!
— Что я могу сделать? — Баттли поднял от стола расстроенное лицо. — Что я могу сделать, Глен?!.
О том, что в испытаниях будут участвовать военные корабли, Глен вспомнил позже, когда оправился от потрясения в связи с гибелью Гарри. Институт, поскольку он знал, не связан с военным ведомством. Но сейчас, вспоминая разговор по телефону, — тон, прозвучавший в словах о генерале и эсминцах; тон был сердечный, каким на уикэндах говорят уважающие друг друга партнеры, — Глен был шокирован. Видимо, Институт, Баттли и сам Глен служат не тем целям, которые рекламируются: развитие медицины, победа над барьером несовместимости…
Подозрения Глена подтвердились. Он был вызван для участия в испытаниях в качестве помощника шефа. Глен окончательно убедился, что Институт работает в контакте с военными. Скрытое стало явным, — очевидно, опыт был настолько серьезным, что невозможно было скрыть от Глена и от профессора связь Института с военным ведомством,
Гарри заставили плавать с различной скоростью, прикрепляли датчики, снимали электрограммы, динамограммы, пускали наперегонки с торпедами — обыкновенной и покрытой «ломинфло», эрзацем дельфиньей кожи. В тех и в других гонках выигрывал Гарри. Но, судя по разговору, во время гонок у Гарри что-то не ладилось.
— Как работают мышцы, кожа? Понимаете — кожа?.. — спрашивал профессор. — Как вы добиваетесь скорости? Чувствуеге ли завихрения?
Гарри отвечал, что плавать для него так же естественно, как для человека ходить. Ведь человек не чувствует сокращения мускулов, когда ходит.
— Нас интересует кожа, секрет ее приспособляемости к движению, — вмешивался в разговор генерал Биддмен. — Всю эту музыку мы затеяли, чтобы разгадать секрет быстрого плавания дельфина. Вы нам сообщаете меньше того, что мы уже знаем! Разделите каждое движение на составные, передайте нам элементы, анализ!..
У Гарри не получалось. Он неохотно поворачивал от одного эсминца к другому, чаще выныривал, чтобы вздохнуть, реже откликался на окрики.
— Бестолочь! — сердился генерал, прикрывая рукой микрофон. — Слушайте, — опять обращался к подопытному. — Как вам удается преодолевать сопротивление среды? Не помогает ли вам вода — не толкает ли, смыкаясь за вами? Как получается ваша скорость?
Гарри перестал отвечать. Испытания закончились безрезультатно.
— Да-а… — нервно кусал сигару генерал Биддмен. — Или он, — генерал в разговоре с профессором намеренно избегал называть дельфина человеческим именем, — не сознает полученной им силы, или настолько глуп, что не хочет понять ее.
— Вас это злит? — спрашивал Баттли.
В глубине души он был на стороне подопытного. Профессора интересовала физиологическая, даже философская основа эксперимента. Но прежде чем заняться энцефалограммами Гарри-дельфина, изучением его ощущений, директорат Института настоял провести опыты по программе генерала Биддмена. Определенные круги интересовались зaгaдкой движения дельфина в воде, — это дало бы невиданные возможности увеличить скорость подводных лодок!.. И еще в глубине души Баттли чувствовал свою вину перед подопытным. То, что Гарри-человек умер и остался дельфин, потрясло Баттли не меньше, чем Глена. Последствия этого трудно предвидеть и трудно назвать. Совесть Баттли встревожена. В пылу работы профессор отвлекался от этих мыслей, но ведь придет минута, когда со своей совестью останешься с глазу на глаз. У Гарри жена и ребенок, вспоминал Баттли слова своего молодого помощника. Глен прав. Но, помимо правоты, Глен молод и экспансивен. Он глубже переживает трагедию. Чем все это кончится?..
— Испытания надо продолжить, — настаивал генерал.
— А если Гарри не выдержит?..
— Ваше дело, — не без иронии ответил Биддмен, — найти общий язык с владыкой моря…
Баттли не нашел, что сказать.
— А еще, — фыркал генерал, — дельфинам приписывают чуть ли не человеческий интеллект…
Однако повторные испытания не состоялись. Гарри отказался от опытов, потребовал возвращения в человеческий облик. Уговоры профессора, ссылки на контракт не помогали. Гарри настаивал на своем.
В окно лаборатории Глен видел, как шеф крупными шагами шел от вольера. «Ко мне…» — мелькнуло в его голове. Дверь открылась. Баттли подошел к Глену:
— Образумьте его, — попросил он. — Докажите Гарри, что выход для него в беспрекословном повиновении. Поставьте перед совершившимся фактом. Вы его друг, вам это сделать легче, чем мне.
— Но, мистер Баттли… — Глен в это утро не был настроен мирно, предложение шефа показалось ему бесстыдным, и он тут же решил воспользоваться советом профессора — оперировать только фактами. — Гарри посчитает нас преступниками!
— Как вы сказали? — Баттли посмотрел ассистенту в глаза.
— Убийцами.
— Глен… у вас рискованный выбор слов.
— Ну, а если? — настаивал Глен. — И ради чего? Чтобы экспериментом пользовались военные? Эти гонки с торпедами!..
— Не будьте наивны, Глен, — попытался успокоить его профессор. — Нам подсунули эту программу. Поймите: вы и я находимся в услужении. Ради долларов, Глен. И Гарри погиб из-за денег. Чистой науки нет, Глен, запомните.
Впервые шеф заговорил о деньгах, и, как показалось Глену, он понял профессора: Баттли так же ничтожен, как и он, Глен Эмин, находится в тех же руках, что и Глен и все в Институте. Пожалуй, Баттли не так презирает деньги, как ненавидит их, потому что делал за деньги и делает все, что от него потребуют. Это были путы, золотая цепь, которую ни разорвать, ни сбросить с себя. Профессор жалок в такой же мере, как Глен и как Гарри Пальман.
Но Глен не дал увлечь себя жалости. Главное в том, — и это Глен видел с необычайной ясностью, — что оба они преступники. Наука? — говорит Баттли. — Но ведь наука не должна идти по трупам людей! Они с профессором убили Гарри, сделали преступление. Это уничтожало Глена, вышибало из-под него почву.
— Идите! — настаивал Баттли.
Глен молча пошел к вольеру. В голове его было пусто. Что он скажет Гарри? Что может сказать?
— Старина… — начал он фамильярно, склонившись к дельфину.
Маленькие круглые глазки животного немигающе глядели в его зрачки, плавники шевелились, поддерживая голову дельфина над поверхностью. Голос Глена осекся. Ему вдруг почудилось, что перед ним нет Гарри, нет давнего друга — ничего нет человеческого, и его «старина» нелепо, чудовищно перед дельфином.
— Гарри… попробовал он назвать животное человеческим именем. Но и это было плохо: дельфин разжал челюсти, унизанные сотней зубов.
Все же Глен пересилил себя.
— Гарри, — сказал он. — Надо продолжать опыт.
— Нет, — передал Гарри отказ азбукой Морзе.
— Почему, Гарри? — спросил Глен, чувствуя, что голос его выравнивается, но по-прежнему ощущая холод в душе: ничего человеческого не было в их разговоре.
— С меня довольно, — ответил Гарри. — Плавать вперегонки с эсминцами — с меня хватит…
— Но ведь не в этом главное.
— В этом! — ожесточенно ответил Гарри. — Больше я не хочу. Верните мне мое тело.
— Гарри.. — Глен чувствовал, что ему трудно лгать.
— Я не все сказал, Глен, — перебил Гарри. — Может, я согласился бы еще плавать, обгонять торпедные катера и делать все, что они там придумают. Но причина в другом, пойми меня, Глен. Я боюсь. Я в постоянном ужасе. Я исчезаю, Глен. Может быть, не могу объяснить тебе, но я исчезаю, растворяюсь в дельфине — мое человеческое сознание гаснет. Вчера я укусил Лисси…
Лисси — один из пяти дельфинов, приручавшихся в океанариуме.
— Лисси мне ничего не сделал, — продолжал Гарри. — Я не должен был кусать Лисси!.. Теперь я думаю над этим, и меня берет страх. Я становлюсь животным. Вот и сейчас не могу припомнить имя своей дочурки… Верните мне мое тело, Глен. Я погибаю!..