— Что она там вообще продает? Она ведь не из торговцев Удачного, кто ведет дела с рекой Дождевых Чащоб. Туда ходят только те семейства, у кого есть живые корабли. Так кто она такая и почему держит лавочку на улице Дождевых Чащоб?…
Брэшен передернул плечами:
— Она тут новенькая. Всего года два как приехала. Сначала держала крохотную лавчонку за площадью Тысячи Мелочей… Делала деревянные бусы и продавала, тем и жила. Ничего больше — только деревянные бусы, правда прехорошенькие. Народ их вовсю у нее покупал — детям на нитки нанизывать. А в прошлом году она даже перебралась вот сюда и стала продавать… ну, вроде как драгоценности. Только по-прежнему исключительно деревянные.
— Деревянные? Драгоценности?… — хмыкнула Альтия. «Хороший знак», — решил Брэшен. Ее голос делался тверже; быть может, прогулка по ночному городу начинала выгонять из нее хмель. Что ж, тем лучше. Чего доброго, достаточно протрезвеет, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, перед тем как войти в отцовский дом… босиком…
— Я тоже фыркал, пока не увидел своими глазами. Мне, знаешь, в голову никогда не приходило, что ремесленник может такое из дерева сотворить! Она берет всякие корявые сучки и узловатые отростки и в каждом обнаруживает то рожицу, то животное, то цветок. Иногда делает инкрустации и мозаики… В общем, видно, что дело тут не в дереве, а в мастерстве резчика. То есть резчицы. Это особый глаз нужен — она каждый сучок видит прямо насквозь!
— Вот как. Небось и с диводревом работает?
— Тьфу! — передернуло Брэшена. — Она хоть и из новичков, но достаточно хорошо знает наши обычаи и успела понять, что такого здесь не потерпят. Нет, она пользуется только древесиной обычных пород. Вишневой, дубовой, не знаю еще какой — у каждой свой цвет, разное устройство слоев…
Альтия хмуро заметила:
— В Удачном полно народу, работающего с диводревом, только мало кто в том признается открыто… — И почесала живот пятерней: — Верно, грязный промысел, но если у тебя есть желание… и тугой кошелек… ты получишь то, что пожелаешь.
Брэшену стало не по себе от ее тона. Он попытался направить разговор в менее опасное русло:
— Про наш город именно так в чужедальних краях и рассуждают. Если, мол, ты вообще способен представить, чего тебе хочется, — то в Удачном это как раз и найдешь. И сможешь купить…
Альтия криво улыбнулась:
— А продолжение этой побасенки помнишь? Никому до сих пор еще не удавалось четко вообразить счастье. И только поэтому к счастью даже здесь нельзя прицениться…
Брэшен не нашелся, что ответить на столь мрачное заявление. Летняя ночь между тем становилась заметно прохладнее, и снова установившееся молчание было вполне ей под стать. Они выбрались наконец из ремесленных и торговых кварталов и приблизились туда, где стояли особняки. Стало темнее; здесь фонари были разнесены еще дальше и к тому же отодвинуты прочь от дороги. Из-за заборов и живых изгородей на поздних прохожих лаяли злобные сторожевые псы. Деревянную мостовую сменил гравий. Брэшен снова подумал о лишенных обуви ножках Альтии и даже вздрогнул от жалости. Сама она, правда, по-прежнему обходилась без нытья.
В темноте и тишине, окружившей двоих путников, молодой моряк как-то особенно остро ощутил скорбь по своему умершему капитану. И сам почувствовал, как глаза раз за разом начали обжигать слезы. «Вот так-то… Ушел в последнее плавание…»
И вместе с капитаном Вестритом, что немаловажно, отправился на дно и второй шанс для Брэшена выбиться в люди. Да. Плоховато же он воспользовался этим шансом, пока жив был старик. Вообразил, дурень, будто тот всегда будет рядом… с протянутой рукой наготове… Теперь все, третьего шанса ему никто не предложит, теперь все будет зависеть только от него самого. И Альтии придется самой прокладывать себе в жизни дорогу… либо безропотно принять ту судьбу, которую уготовит ей любящее семейство. Уж верно они постараются подыскать младшего наследника какой-нибудь приличной семьи, который с готовностью возьмет Альтию в жены — при всей ее репутации девки-сорвиголовы. Чего доброго, это может оказаться и его, Брэшена, меньшой братишка. Конечно, такой волевой девице, как Альтия, Сервин вовсе не пара. Зато состояние Треллов здорово поддержит Вестритов, и это все понимают. Брэшен задался мыслью, как, интересно, тяга Альтии к приключениям будет по жизни сочетаться с врожденной приверженностью традициям, которой отличался Сервин… Подумав об этом, молодой моряк невесело усмехнулся. «Посмотрим еще, кого в итоге придется жалеть…»
Брэшену и раньше доводилось бывать дома у Вестритов. Но всегда — при свете дня, и всегда — хотя бы под предлогом какого-нибудь дела. А вот теперь он провожал домой Альтию, и ему казалось, будто улицы сделались бесконечными. Давно растаяли в ночи далекие отголоски шумного рынка. Они шли между живыми изгородями; на колючих кустах распустились ночные цветы, наполнявшие благоуханием воздух… Брэшен ощутил, как поселяется в душе покой, и это было очень странное чувство. Уж больно многому пришел сегодня конец. В том числе и порядочному куску его жизни. Опять он был на плаву и дрейфовал по течению: выплывет или нет? И завтра ему не придется вскакивать в ранний час по свистку и сразу мчаться куда-то. Не надо будет присматривать за командой, принимать на борт или сдавать груз… И отвечать он будет только за себя самого. Так ли уж плохо, если поразмыслить как следует?…
Особняк Вестритов стоял поодаль от проезжей дороги. В саду стрекотали насекомые и лягушки, к их голосам примешивался скрип башмаков Брэшена — и это были единственные звуки, сопровождавшие их с Альтией, пока они шли по каменной вымостке к дому. Вот и дверь, перед которой, бывало, он прежде так часто стоял, явившись зачем-либо с корабля к своему капитану… Горе с новой силой стиснуло ему горло. «Никогда больше мне здесь не бывать, — подумалось Брэшену. — Вот сейчас я в самый последний раз тут стою…»
Он сглотнул и заметил, что Альтия не торопилась выпускать его руку. Он словно заново увидел ее в ярком свете луны. Ох, на кого она была похожа!.. Босые ноги в грязи, платье ободрано. Волосы вконец выбились из-под той кружевной штуковины на голове… Она наконец убрала пальцы с его локтя и глубоко, судорожно вздохнула.
— Спасибо, что проводил.
Она выговорила это так, словно он чин чином отвез ее домой в конной коляске после бала торговых семейств.
— Всегда пожалуйста, — ответил он тихо. И раскланялся, словно эти простые слова совершили волшебство и под личиной грубого моряка снова оказался знатный юноша, которого строгая мать натаскивала по части правил благородного обхождения. Еще немного, и Брэшен поднес бы руку Альтии к губам… зрелище собственных заскорузлых башмаков и потрепанных матросских штанов остановило его, вовремя напомнив, кем он был нынче. — У тебя все в порядке? — сказал он, и это было наполовину утверждение, наполовину вопрос.
— Пожалуй… — ответила она неопределенно. И взялась за ручку двери — но тут дверь отворилась сама, распахнутая резким рывком.
На пороге стоял Кайл. Он был в ночной рубашке и босиком, всклокоченные светлые волосы стояли дыбом. Однако его переполняло бешенство такого накала, что вся нелепость его облика мгновенно переставала замечаться.
— Эт-то что здесь происходит?!
Он заговорил как бы вполголоса, чтобы не потревожить обитателей дома, но все та же ярость превратила полушепот едва ли не в рев. Брэшен помимо собственной воли вытянулся перед человеком, который совсем недавно был как-никак его капитаном. Альтия испуганно шарахнулась прочь, но столь же быстро совладала с собой.
— Не твое дело! — заявила она. И попыталась было, минуя его, пройти в дом, но Кайл схватил ее за руку и силой развернул лицом к себе. — Проклятье! — заорала она, даже не пытаясь умерить голос. — Убери руки, ты!..
Кайл и не подумал ее отпускать. Наоборот, он что было мочи встряхнул ее, словно тряпочную куклу.
— Все, что делается в этой семье, — мое дело! — прорычал он. — Меня очень даже касается ее репутация и доброе имя! И тебе не грех бы поразмыслить о том же!.. Посмотри на себя, дурища!.. Босая! Пахнешь и выглядишь, как дешевая потаскуха!.. И этот бродяга, который тащится за тобой, как привык таскаться за портовыми шлюхами!.. На кой ляд ты сюда его притащила? Да как ты могла, дрянь!.. В дом своего отца!.. В день его смерти!.. Ты понимаешь хоть, какой грязью ты нас всех поливаешь?…