— Но почему тебе так уж втемяшился живой корабль?… — спросил Соркор недоуменно. — Не въезжаю я что-то…
— А вот… хочется, и все тут.
— Ладно. Тогда и я тебе скажу, чего мне хочется. — Соркор, видимо, почему-то решил, что они с капитаном заключают некую сделку. — Я, пожалуй, с тобой, — выдавил он нехотя. — Добро, попробуем погоняться за живыми кораблями, хоть и кажется мне, что не будет с этого толку. Ну то есть людям, ясный перец, я этого не скажу. Когда дойдет до дела, они решат, будто у меня аж шило в жопе поймать живой корабль, — это я тебе обещаю. Но и ты мне пообещай кое-что. За каждый живой корабль, с которым мы будем состязаться, мы так же резво припустимся за первым же работорговцем, которого удастся учуять. Его мы возьмем на абордаж, команду побросаем за борт змеям, а рабов выпустим на свободу в ближайшем порту. Заметано? При всем уважении, кэп… только все равно мне сдается — если мы выпотрошим достаточно работорговцев и поубиваем команды, мы добудем себе куда больше уважения и авторитета, чем даже с живым кораблем…
Кеннит откровенно нахмурился:
— А мне сдается, что ты сильно преувеличиваешь нравственные понятия наших братков — делипайских пиратов. Как бы не сочли они нас головкой ударенными. Скажут, гоняются за работорговцами, жизнью рискуют — и все это только ради того, чтобы выпустить захваченный груз?
Быть может, благородное вино добралось до разума Соркора все же быстрее, чем это удалось бы дешевому пойлу. А может, Кеннит невзначай наступил ему на самую больную мозоль. Низкий голос Соркора опять прозвучал угрожающе тихо:
— Ты так говоришь, кэп, только потому, что сам никогда не сидел, прикованный за руки и за ноги, в вонючем трюме… совсем еще пацаном… Твою голову никогда не зажимали в тиски, чтобы ты не дергался, пока мастер-татуировщик вкалывает тебе в рожу знак твоего нового владельца… — Глаза старпома блестели, взгляд был обращен внутрь себя, в непроглядную тьму страшных воспоминаний. Он медленно перевел дух: — А потом меня приставили работать у кожевника. Я возился у чанов, где отмачивались и дубились кожи… И всем было глубоко начхать, что при этом происходит со мной. Но я-то видел, как люди постарше меня выкашливали из легких кровь! И я понимал, что еще немножко, и я точно так же закашляю. Однажды ночью я убил двоих сторожей и удрал. Но куда мне было идти? На север, где всюду лед и снег и живут варвары?… Обратно на юг, где по моей татуированной морде во мне мигом опознают беглого раба?… Легкие деньги для всякого, кому вздумается оглушить меня дубинкой и вернуть прежнему владельцу… А может, подумал я, взять да податься на Проклятые Берега и жить там среди зверей, дожидаясь, чтобы какой-нибудь демон выпил мою кровь?… Ну уж нет… Короче, единственное, что мне оставалось, — это податься на Пиратские острова и сделаться пиратом. Но будь у меня хоть какой-нибудь выбор, Кеннит, я бы выбрал иное. И таких, как я, тут на самом деле полным-полно. Очень немногие стали пиратами по своей собственной воле… — Голос его постепенно затих, он отвел глаза и какое-то время смотрел в угол каюты, но роскошной обстановки явно не замечал. Потом его взгляд резко метнулся обратно к Кенниту. — В общем, после каждой погони за живым кораблем — искореняем одного работорговца. Это все, о чем я прошу тебя, капитан. Я помогу тебе исполнить твою мечту. А ты разреши мне исполнить мою.
— Что ж, справедливо, — согласился Кеннит по-деловому. Он умел чувствовать момент, когда произносится окончательная цена и дальше торговаться нет смысла. — Стало быть, по рукам. За каждый живой корабль — по работорговцу.
Уинтроу было холодно. Это был совсем особенный холод. Он зародился в самой глубине живота и расползся оттуда по всему телу. Теперь его трясло. Уинтроу с отвращением слушал, как дрожит его голос. Ну прямо как у ребенка, который готов вот-вот расплакаться. А он всего-то собирался отстаивать свою точку зрения. Разумно и спокойно, как его обучали в монастыре… в его возлюбленном монастыре. Ох, как далеки они были теперь, эти каменные прохладные стены, дышавшие покоем и миром!.. Уинтроу пытался мысленно прикоснуться к ним, испрашивая силы… но это лишь еще больше выбивало его из колеи. Он был больше не у себя. Вокруг был обеденный зал в доме его семьи. Низкий, отполированный до блеска стол из золотого дуба. Скамейки с подушечками и удобные кресла кругом стола. Обшитые деревом стены. Портреты предков и кораблей… Все это властно напоминало ему: «Ты больше не в монастыре. Ты — в Удачном!»
Он прокашлялся и предпринял отчаянную попытку унять дрожь в голосе. Посмотрел на мать, на бабушку, на отца. Все они сидели за тем же столом, но — на противоположном от него конце. Ни дать ни взять собирались судить его и вынести приговор. А может, и в самом деле собирались?… Уинтроу набрал побольше воздуха в грудь…
— Когда вы отослали меня в монастырь, чтобы я стал священником — это был ваш выбор, а не мой. — Он снова обежал взглядом лица, пытаясь понять, вспомнили они тот страшный для него день. — Мы стояли здесь же, в этой самой комнате. И я цеплялся за тебя, мама, и обещал всю жизнь вести себя лучше всех — только чтобы ты никуда меня не отсылала из дому. Но ты мне сказала: «Так надо». Ты мне объяснила, что я был твоим первенцем, посвященным Са с того мгновения, как впервые начал дышать. Ты сказала, что не можешь нарушить клятву, данную Са. И передала меня странствующему монаху, который и доставил меня в Келл. Неужели ты этого не помнишь?… А ты, отец, стоял вон там, у окна. И день был такой солнечный, что, когда я смотрел на тебя, то видел только темную тень против света. Ты не произнес ни слова, когда меня увозили. Бабушка… Ты велела мне быть мужественным и сильным, и вручила маленький узелок с пряниками, выпеченными на кухне — чтобы было чем подкрепиться в дороге…
И вновь он переводил взгляд с лица на лицо. Может быть, кто-то едва заметно поежится, осознавая, какую несправедливость они собрались над ним учинить? Может, на каком-нибудь лице обозначится хоть тень вины, и они поймут, что не правы?
Его мать казалась единственной, кому было несколько не по себе. Уинтроу все пытался встретиться с ней взглядом и попробовать заставить высказаться вслух. Но мать не желала смотреть ему в глаза, она смотрела на отца. А тот сидел, как высеченный из камня.
— И я исполнил то, чего вы от меня потребовали, — продолжал Уинтроу. Он хотел произнести эти слова просто и с достоинством. Получилась капризная детская жалоба. — Я оставил этот дом и ушел прочь с чужим человеком. Путь до монастыря был долгим и трудным, а когда наконец я попал туда, все кругом было чужое. Но я стал там жить. Я делал все, что от меня зависело. По крайней мере, пытался. А потом прошло время, и монастырь стал моим домом. Моим истинным домом. И я понял, что вы правильно распорядились моей судьбой… — Воспоминания о начальном этапе жреческой жизни были горькими и сладкими одновременно. Уинтроу заново ощутил всю тогдашнюю странность и чужеродность для себя этой жизни — и пришедшее потом ощущение ее единственной верности. Слезы обжигали ему глаза, когда он проговорил: — Я полюбил служение Са. Я столько постиг. Я вырос… Мне трудно объяснить это словами. И вы знаете не хуже меня, что я стою еще в самом начале пути. Бездны премудрости только-только начали раскрываться передо мной. Это все равно что… ну… — Он помедлил, подбирая слова. — Когда я был младше, это казалось мне чудесным подарком, упакованным в цветную бумагу и перевязанным ленточкой. И я был в восторге, хотя видел и понимал только обертку. Но за последний год или около того я начал наконец постигать, что там, под оберткой, находится нечто еще более значительное и прекрасное. Я только-только начал проникать в глубину… в самую суть вещей. Я приник к краю познания. И остановиться уже не могу.