— Очень тебе признателен,— сказал аббат.— Хотя, может быть, все равно этим бы кончилось. Если уж я сейчас засну, все фурии ада не смогут меня разбудить до самого вечера.
Попугай, сидевший на плече у аббата, издал пронзительный крик и, потянувшись, отщипнул кусочек от ломтя хлеба, который аббат поднес ко рту. Он зажал его в когтистой лапе и принялся клевать.
— Эта птица, кажется, собирается прирасти ко мне навеки,— проворчал аббат,— Он вроде как избрал меня своим хозяином. Не скажу, чтобы я был в восторге. Мне-то от него какая выгода, если не считать клещей, или блох, или что там на них водится. Может быть, кто-нибудь согласится его со мной поделить?
— Нет уж, спасибо,— ответил Шишковатый.
Попугай проглотил последнюю крошку хлеба и выговорил:
— Берегитесь великанов! Остерегайтесь проклятых великанов!
— Это его первые слова с тех пор, как мы покинули то место, где его нашли,— сказала Иоланда.— Может быть, это что-то значит?
— Он не сказал ничего особенного,— возразил Харкорт,— Про великанов мы и сами знаем. И без него остерегаемся.
— Он просто передразнивает человеческую речь,— сказал Шишковатый.— Сам не понимает, что говорит.
— И все же, все же...— сказал аббат.— Устами младенца...
— Ты совсем уже спятил,— огрызнулся Шишковатый и сказал Харкорту.— Давай поднимемся на макушку и оглядимся вокруг.
Лежа рядом на вершине холма, они принялись осматривать окрестности.
Река шла сначала на север, потом сворачивала к западу. На севере и западе оба берега ее занимали луга, посреди которых лишь кое-где стояли группы деревьев. На юге и юго-западе вдоль реки тянулись невысокие пологие холмы, покрытые редким лесом. На востоке стоял густой лес, через который они только что прошли, чтобы выйти к реке.
— Вон там, прямо на север от нас, пасется табунок единорогов,— сказал Шишковатый,— Больше никого не видно.
— А, теперь вижу,— сказал Харкорт,— Сначала я их не заметил. А вон там, немного восточнее, небольшая стая волков.
Они лежали неподвижно, только время от времени поворачивая головы. Наконец Харкорт сказал:
— Все как будто в порядке, беспокоиться нечего.
Я останусь здесь, а ты бы вернулся вниз и немного отдохнул. Я тебя разбужу около полудня.
— Чарлз, у тебя, наверное, есть вопросы. По поводу этой ночи. Я пока не хотел бы говорить на эту тему с остальными, но ты имеешь право знать.
— Никакого права я не имею,— сказал Харкорт.— Мне, конечно, любопытно, но права я не имею. Я только очень рад, что ты смог сделать то, что сделал. Ты удержал их от нападения.
— Я полагаю, тебе необходимо это знать, и ты имеешь на это право,— сказал Шишковатый.— Мы с тобой одна семья. С твоим дедом мы дружим уже много лет, а с тобой — с тех пор, когда ты только еще учился ходить.
— Я знаю,— отвечал Харкорт.— Ты показывал мне, как птицы строят гнезда, и мы часами следили за ними, а ты объяснял мне, как они это делают, и мы размышляли о том, что они при этом могут думать. Чувствуют ли они то же самое, что чувствует человек, когда строит себе дом, чтобы защититься от стихий? Ты разыскивал для меня лисьи норы, и мы, спрятавшись, смотрели, как вылезают поиграть лисята и возятся друг с другом не хуже, чем компания деревенских детей, которые шалят и возятся под деревом, пока их матери работают в поле. Ты говорил мне, как называются все деревья и травы, рассказывал, какие из них полезны, а какие опасны.
— Значит, ты помнишь,— сказал Шишковатый.
— Я рос без отца,— сказал Харкорт.— Вы с дедом были мне вместо отца.
— Твой дед знает кое-что из того, что я собираюсь тебе рассказать,— сказал Шишковатый.— Он знает, что я не человек, и все-таки он удостоил меня своего знакомства, дружбы и, я бы сказал, даже любви, будто я человек.
— Я всегда считал тебя человеком,— сказал Харкорт,— До недавнего времени мне и в голову не приходило в этом сомневаться. Потом в один прекрасный день я все узнал, и мне стало от этого нехорошо. Но хоть я и знаю, я все равно отношусь к тебе как к человеку. Это не изменилось. И никогда не изменится.
— Я почти человек,— сказал Шишковатый.— Может быть, в конечном счете я все-таки человек, но не совсем такой, как вы. Моя раса предшествовала вашей — на сколько времени, я не знаю. Мы долго живем на свете, во много раз дольше, чем вы. Почему это так, не знаю.
Я живу так долго, что давно потерял счет годам. Да и не считал никогда — для таких, как я, годы не имеют значения. Когда я говорю, что существа моей расы живут дольше вас, это значит — намного дольше. Может быть, тысячу лет, а иногда, может быть, и еще больше. Есть у нас и еще одна особенность. Мы взрослеем и долгое время остаемся взрослыми, но не стареем. Не становимся старыми и дряхлыми — просто уходим из жизни, когда наступает время. Мне кажется, это не так уж плохо. Не приходится страдать от того, что твое тело превращается в жалкое подобие того, чем оно когда-то было, не испытываешь унижения, видя, как наступает старческое слабоумие. У нас до самого конца прекрасная память. Я много чего помню, хоть и не говорю об этом, потому что это могло бы показаться странным. Это не только мои воспоминания, а общая память нашей расы. Когда мы разговаривали там, на острове, аббат нашел для этого подходящее слово. Помнишь, я говорил, что кое-что помню об этом острове, только это не мои воспоминания? Аббат сказал, что это память предков.
— Ты хочешь сказать, что хранишь в своей памяти воспоминания своих предков — своего отца и деда?
— Гораздо более давние,— ответил Шишковатый.— Потому что и мой отец, и мой дед тоже были наделены памятью предков, и как далеко она простирается, я просто представить себе не могу. И кое-что из этих воспоминаний перешло ко мне. В том числе, может быть, и очень древние. Очень важные, те, что нужно знать, чтобы выжить или понять...
— Значит, те слова, что ты произносил там, на острове,— те, что остановили и удержали от нападения Древних...
— Я и не подозревал, что их знаю,— сказал Шишковатый.— Они сами пришли мне в голову. Как только я оказался в таком положении, когда они понадобились, они поднялись из каких-то бездонных глубин памяти предков. Они помогли мне понять, помогли выжить.
— Я таких слов никогда не слышал,— сказал Харкорт.— Ты припомнил только, как они звучат, не понимая смысла?
— Смысл их я тоже понимал. Мне кажется, я на время перестал быть самим собой и превратился в кого-то из своих предков, кому довелось сражаться с Древними, кто бросал им в лицо те самые слова, что говорил я.
— Превратился в другого? В своего предка?
— Толком не знаю. Временами у меня было именно такое чувство. Мне еще предстоит об этом поразмыслить.
— Иоланда первая сказала мне, с кем мы повстречались. Она назвала их Древними. Она говорила, что они пришли в этот мир, когда он был еще совсем молод.
— Откуда она может это знать? — спросил Шишковатый.
— Похоже, она причастна ко многому из того, что происходит здесь, на Брошенных Землях, и нигде больше. Она сказала мне, например, что наш драгоценный коробейник — чародей. Она утверждает, что это его голос тогда присоединился к вашим.
— Значит, там в самом деле был кто-то еще,— сказал Шишковатый.— Мне показалось, что кто-то нам помогал. Я не слышал никакого голоса, но почувствовал какой-то прилив сил, когда мои уже иссякали.
— Значит, ты получил от кого-то помощь? Неважно, от кого или от чего — был ли это коробейник...
— Да, я получил помощь.
— Немного помочь могла Иоланда. Когда ты обращался к Древним, она распевала какие-то заклинания.
— Я знал, что она рядом. Я подумал — откуда она может знать эту песнь? Ведь мне почудилось, что я ее узнаю,— она смутно припомнилась мне из далеких-дале-ких времен.
— Надо как следует за ней присматривать,— сказал Харкорт.— Слишком много она знает.
— Обо всем этом мы еще поговорим,— сказал Шишковатый.— Я ведь понимаю, что ты не мог не задуматься. Я хотел, чтобы ты это узнал.
— Есть еще одна вещь,— сказал Харкорт.— Ты знал о буграх. Ты кое-что нам про них рассказал...