Сказав это, он широким шагом направился к дверям храма. Остальные после секундного колебания последовали за ним. Однако, войдя в дверь, все остановились. Остановился и аббат, шедший впереди. Перед ними простирался погруженный в полумрак главный неф. Лишь несколько солнечных лучей пробивались сквозь стекла витражей, и эти разноцветные лучи усиливали впечатление нереальности происходящего. В огромном пустынном пространстве храма звучали равномерно повторяющиеся низкие, глухие звуки. Харкорт затаил дыхание, пытаясь понять, откуда доносятся эти звуки, похожие на мерное дыхание какого-то чудовища. Аббат сделал несколько шагов вперед, и его шаги гулко отозвались под гигантским куполом, вновь и вновь повторяемые эхом.
По обе стороны главного нефа двумя рядами стояли могучие колонны; между ними призрачно белели надгробия — и самые простые, и увенчанные возлежащими каменными фигурами. Одно из них изображало коленопреклоненного ангела. Справа и слева аркады вели в боковые приделы.
Понемногу глаза Харкорта привыкли к полумраку, и он уже мог разглядеть больше подробностей, хотя смотреть было особенно не на что, кроме колонн, надгробий, богато разукрашенной купели, а поодаль — высокого алтаря с хорами над ним. Все это создавало ощущение огромной пустоты, простиравшейся в бесконечную даль. «Если священнику, которого мы ищем,— подумал он,— вздумается от нас спрятаться, в этом здании есть где прятаться». Стены покрывала роспись, когда-то яркая, но теперь выцветшая и плохо различимая в тусклом свете.
Нэн говорила о благочестивой атмосфере, но здесь никакого благочестия не ощущалось. Запах благовоний давно улетучился бесследно. Остались только какие-то таинственные гулкие раскаты и пустота, царящая здесь уже много столетий.
Аббат снова двинулся вперед, остальные последовали за ним, разбудив эхо, наполнившее воздух звуками сотен шагов.
Они обошли весь храм, тщательно обыскав даже самые укромные уголки — часовни и ризницу, крытые аркады и крипты, кухню и трапезную, внутренние дворики и
библиотеку со шкафами, доверху набитыми рукописными свитками. На всем лежал толстый слой пыли, которая поднималась в воздух, потревоженная их шагами. Они не могли удержаться от чихания, которое эхо повторяло множество раз, как будто вокруг чихали миллионы призраков. Они попробовали позвать священника, хоть и не знали толком, как это сделать, не зная его имени, но скоро были вынуждены отказаться от своих попыток: повторяемые эхом, крики порождали такие громкие и многократные отклики, что они ничего не смогли бы услышать, даже если бы священник был здесь и захотел отозваться.
Повсюду они натыкались на надгробия, разбросанные без всякого порядка, даже в самых неожиданных и уединенных уголках. Каменная крышка одного из них свалилась или была сброшена и лежала расколотая на полу, и в саркофаге были видны истлевшие останки его обитателя. У фигуры ангела на другом надгробии была отбита голова, и ее белые, как снег, осколки валялись вокруг. Купель оказалась перевернута, покрывавшая ее тонкая резьба местами сбита.
Если не считать рукописей, найденных в библиотеке, ничего ценного в храме не осталось. Алтарь был гол, шкафы, где должны были храниться ризы, драгоценные сосуды и другие принадлежности богослужения, стояли пустые.
— Основательно здесь все разграблено,— заметил Шишковатый.
— Может быть, и нет,— сказал аббат.— Благочестивые отцы могли все унести с собой, чтобы ничего не попало в лапы Нечисти.
В конце концов, когда они уже начали отчаиваться в успехе своих поисков, в крохотной часовенке, которая притаилась в укромном углу восточного крыла и была замечена ими только случайно, они нашли того, кого искали. Во всяком случае, то, что от него осталось.
На полу лежали разбросанные в беспорядке человеческие кости. Кое-где среди них валялись клочки черной ткани — по всей вероятности, остатки сутаны. На костях виднелись остатки мяса и хрящей. Шишковатый поднял с пола череп и показал остальным. Нижняя челюсть еще держалась на месте, и видно было, что в черепе не хватает четырех передних зубов — двух сверху и двух снизу.
— Вот он, наш священник,— сказал Шишковатый.
Харкорт кивнул:
— Дядя говорил, что у него не было зубов. Из-за этого он говорил так невнятно, что трудно было разобрать слова.
— Вурдалаки,— сказал Шишковатый.
— Вурдалаки,— согласился Харкорт.— Вурдалаки или гарпии.
— Ты, кажется, говорила, что Нечисть старается держаться подальше от таких мест? — спросил аббат, обращаясь к Нэн.
— Про вурдалаков никогда ничего наверняка не скажешь,— ответила та.— Вся остальная Нечисть — это одно, а вурдалаки — другое. Им бы только набить брюхо мясом, неважно чьим.
В углу часовни, на полу, лежала куча одеял и овчин, служившая ложем. Рядом, у примитивного очага, стояли сковородка и котелок. Стена над очагом, когда-то украшенная росписью, была сплошь покрыта копотью.
— Тут он и жил,— сказал аббат.— Тут проводил свои дни в благочестивых раздумьях.
— И тут умер,— добавил Шишковатый,— Наверное, они подкрались к нему, когда он спал. Судя по всему, это случилось не так уж давно, всего несколько дней назад.
— А мы оказались в тупике,— сказал Харкорт.— Теперь некому объяснить нам, как добраться до того поместья.
— Надо идти на запад,— сказал Шишковатый.— Это-то мы знаем точно.
— Мы найдем его,— сказала Иоланда.— Найдем, я уверена.
— Нам надо придумать какой-то план,— сказал Харкорт.— Нельзя кидаться во все стороны сразу.
Они собрали кости, завернули их в одно из одеял и вынесли в сад. Там они выкопали неглубокую могилу и предали кости земле под заупокойную молитву аббата.
— Я не знаю, как его звали,— сказал потом огорченный аббат.— Пришлось называть его дорогим усопшим братом, и мне все казалось, что этого недостаточно.
— Ничего, по-моему, все сошло хорошо,— успокоил его Шишковатый,— Ты молился с большим чувством, держался достойно и был трогательно печален.
Аббат сердито взглянул на него:
— Опять надо мной насмехаешься?
— Мой дорогой аббат, ты же знаешь, я никогда ни над кем не насмехаюсь. Мне бы это и в голову не пришло.
Харкорт сделал вид, что не замечает их перебранки, и двинулся назад, к храму. Иоланда шла рядом, остальные следовали сзади.
— У меня почему-то не выходят из головы эти горгульи, вырезанные из дерева,— сказал ей Харкорт.— Они очень похожи на ту, что я видел у тебя в мастерской. Можно, я выскажу одну догадку?
— Если ты это сделаешь, мой господин, ты ошибешься,— ответила она.
— Но ведь ты бывала здесь.
— Нет, здесь я не была. Так далеко я никогда не забиралась. И ни разу не провела здесь столько времени, чтобы успеть вырезать горгулий, если это то, о чем ты подумал.
— Я об этом и подумал. Ты должна понять, почему я так подумал. Сходство между твоей горгульей и теми, что мы видели здесь над входом...
Она покачала головой:
— Я бы не могла их сделать. Здесь видна рука гения. Они вырезаны так, что на первый взгляд кажутся каменными. Нужно как следует вглядеться, чтобы понять, что они из дерева. Может быть, когда-нибудь я достигну такого же мастерства и вдохновения. Но это будет еще не скоро. К тому же у меня нет инструментов, какие нужны для такой работы. У меня есть только то, что сделал для меня Жан.
— Я только хотел выразить свое искреннее восхищение твоей работой,— сказал Харкорт.
— Благодарю тебя, мой господин,— ответила она.
Они дошли до западных дверей храма и остановились, поджидая остальных. Подошел аббат и грузно плюхнулся на ступени. Опустив голову на руки, он проворчал:
— Ну и что мы теперь будем делать?
— Пойдем на запад,— сказал Шишковатый.— На поиски того, что мы ищем.
Аббат поднял голову.
— Но ведь мы идем вслепую, сами не зная куда. Мы можем просто пройти мимо того, что ищем. Может быть, наша цель лежит за холмом, который мы только что миновали, или в укромной долине, а мы даже ничего не заметим. Младенцы, заблудившиеся в дремучем лесу,— вот кто мы такие.