— В чем дело, Эви? — спросил тот обеспокоенно, едва она приблизилась.
— Ричард Барнс… Ты видел его сегодня?
Эвклид ответил незамедлительно. И все же в те сотые доли секунды, пока он открывал рот, Эвелин успела обратиться к высшим силам с мольбой, чтобы его ответ подарил ей хоть каплю надежды.
— Да, видел, — сказал Эвклид, пожимая плечами. — Это ведь тот самый тип, которому требовался непременно двухкомнатный номер, правильно?
— Правильно, — пробормотала Эвелин, замирая от тревоги. — Где он, Эвклид? Куда пошел и когда вернется? Ты случайно не знаешь?
Эвклид недоуменно всмотрелся в ее лихорадочно горящие глаза.
— Успокойся, Эви, прошу тебя. Присядь. — Он кивнул на стул рядом с собой. Эвелин послушно обошла стойку и села, уже предчувствуя беду и не торопя молодого человека с ответом. — Барнс не вернется, — произнес тот спокойным тоном. — Часа полтора назад он выписался и уехал.
— Куда? — чуть ли не выкрикнула Эвелин, чувствуя, как под ней покачивается земля, намереваясь куда-то уплыть.
— Не знаю, — ответил Эвклид растерянно.
— В Сан-Франциско, — пробормотала Эвелин словно в бреду, совершенно не задумываясь о том, как выглядит и что подумает о ней Эвклид. — Домой…
Она вскочила со стула и побежала назад, к лифту, не зная, как ей спастись от усиливающей в груди боли, ничего не желая, никого не видя, как будто наполовину умерев, лишившись желания жить.
Эвелин не помнила, как вновь очутилась в своем номере, как вошла в спальню, как забралась в постель и с головой накрылась простыней. Ей хотелось забыться сном, провалиться в спасительный мрак, спрятаться от всех и вся, лишиться способности думать, вспоминать, чувствовать.
Но мысли не желали ее покидать, грудь буквально разрывало, а сцены вчерашнего вечера с издевательской навязчивостью вставали перед глазами.
Почему? — недоумевала Эвелин, сжавшись в комок и зажмурив глаза, точно побитая собака. Что ему не понравилось? Может, он не смог простить мне прежние выходки? Почувствовал, что не в состоянии забыть мои дерзости? Но ведь и я от него порядком наслушалась гадостей! Черт! Если бы я только знала, тогда бы держала себя в руках, не распускала свой поганый язык…
Терзаясь раскаянием и мучительными предположениями, Эвелин пролежала в кровати до самого обеда. Поднялась только тогда, когда в сумочке запиликал сотовый.
Звонила Абигейл.
— Ну, как твои дела? — спросила она бодрым звонким голосом. — Когда возвращаешься? Что у тебя с Ричардом?
У Эвелин на глаза навернулись слезы. Она ответила не сразу, некоторое время помолчала, успокаиваясь.
— Администратора уже нашли. Вчера. Я теперь свободна как птица.
— Отлично! — воскликнула Абигейл. — Сузи и Джим на следующей неделе устраивают грандиозную вечеринку! Значит, ты тоже сможешь прийти. А Ричард? Как ваши дела?
Эвелин закрыла ладонью рот, почувствовав, что сейчас разрыдается.
— Эви? — позвала подруга, настораживаясь. — Ты в порядке?
— Нет, — простонала Эвелин, больше не в силах сдерживаться.
— В чем дело? Он опять оскорбил тебя? — спросила Абигейл взволнованно.
— Нет, — снова прошептала Эви, закрывая глаза и в который раз уносясь мыслями на низенькую скамейку в парке с апельсиновыми и лимонными деревьями. — Я потом все тебе расскажу, не по телефону, ладно? — пробормотала она жалобно.
— Эви, дорогая, я боюсь за тебя. Может, мне приехать? Прямо сейчас? Я бы все дела отложила, сняла со счета остаток денег и…
Эвелин задумалась, стоит ли принимать предложение подруги. Абигейл могла выслушать ее и поддержать, дать какой-нибудь совет. Но она не нуждалась сейчас ни в советах, ни в разговорах — ни в чем и ни в ком, кроме Ричарда. А его никто не мог ей вернуть.
— Нет, Абби, спасибо, — сказала она отрешенно. — Я скоро сама приеду… сегодня или завтра. Тогда и поговорим.
— Хорошо. Но пообещай, что не наделаешь глупостей! — потребовала Абигейл. — Не знаю, что там у тебя стряслось, но помни: ты самая лучшая и не должна падать духом. Все образуется, вот увидишь, — добавила она убаюкивающе.
— Да, — ответила Эвелин, на мгновение оживая. — Спасибо тебе. Глупостей я постараюсь не наделать, не волнуйся.
Она слонялась по своему люксу до вечера, не обращая ни малейшего внимания на окружающую ее роскошь и не притрагиваясь к музыкальному центру. А около восьми наспех собрала вещи и уехала.
8
Ричард терзался сомнениями всю дорогу до аэропорта, во время полета и приехав домой. Слова Эви, ее смех, сладострастные стоны звучали в его голове снова и снова, приобретая все большую значимость, причиняя все более нестерпимую боль.
Теперь ему казалось, что он поступил как последний трус, как законченный мерзавец. И очень сожалел, что не дождался пробуждения Эви и по-дружески с ней не поговорил, все не объяснил. Уезжая из Анахайма, он думал только о том, что своим исчезновением освобождает Эвелин от тяжести своего присутствия, и о том, что должен будет убить в себе зародившуюся к ней любовь или, по крайней мере, притупить ее, приглушить.
О чувствах Эвелин он не думал и, когда вдруг предположил, что и она сейчас страдает, страшно разволновался.
Кретин! Идиот! — мысленно обзывал себя он. Разве я не видел, что эта ночь стала для нее чем-то особенным: по выражению глаз, по безоглядности, с которой она мне отдалась? Получил ценный совет, насладился прогулкой и сексом — и в кусты!..
В редакции в день приезда Ричард решил не появляться — над статьей еще следовало поработать. Ему страстно хотелось на что-то отвлечься, но мысли никак не желали переключаться на «Диснейленд», а сердце разрывалось от жуткой боли.
Промучившись до самого вечера, он надумал позвонить сестре и, не откладывая в долгий ящик, тут же уселся на диван, снял с телефона на столике трубку и набрал давно заученный наизусть номер. Пока в трубке раздавались длинные гудки, перед его глазами промелькнула вся прошедшая жизнь, начиная с детства.
Совсем еще детьми они с Сильвией страшно дрались, потом научились терпеть и понимать друг друга, а повзрослев, превратились в близких друзей. Ричард вспомнил, как, решая, выходить ли ей замуж за Даррелла, Сильвия часами напролет беседовала с ним в кухне. Они вместе взвешивали все «за» и «против», спорили, смеялись. Сильвия, тогда еще тоненькая, с длинными волосами, заплетенными в косы, поглядывала на брата с мольбой, будто считала, что от его мнения зависит вся ее судьба…
Из трубки донесся приглушенный щелчок, и на сердце у Ричарда похолодело.
— Алло!
Это была Сильвия. Ее голос прозвучал тише и спокойнее обычного, но не узнать его Ричард не смог бы даже по прошествии полувека.
— Сильвия? — все же спросил он, больше потому, что не знал, как начать этот безумно сложный разговор.
Последовала продолжительная пауза. За это время в голове Ричарда пронеслась дюжина мыслей. Может, она не желает со мной разговаривать? Или не узнала? Или считает, что я отказался тогда от этого чертового наследства, просто чтобы повыпендриваться, вот и молчит, демонстрируя свое презрение?..
— Ричард… — робко произнесла Сильвия, по-видимому и не думавшая его презирать.
— Как дела? — спросил он весьма сдержанно, не в состоянии в одночасье коренным образом изменить отношение к жадной до денег сестре.
— Гм… А мама не рассказывала тебе? — спросила Сильвия таким жалобным тоном, что сердце Ричарда мгновенно смягчилось.
— С мамой я не общался вот уже два месяца, — ответил он, впервые за полтора года задумываясь о том, что мать, возможно, нуждается в его помощи.
Сильвия тяжело вздохнула.
— У меня серьезные неприятности, — призналась она.
Заболела? — подумал Ричард с тревогой. Или что-нибудь с работой?
По-видимому, Сильвии тоже непросто было с ним разговаривать. Прежде чем продолжить, она еще несколько раз вздохнула и безрадостно усмехнулась.
Ричард молча ждал.
— Даррелл полюбил другую женщину, — произнесла наконец Сильвия надтреснутым голосом. — Тоже художницу.
Ричарду захотелось услышать подробности, понять, виновата ли в охлаждении к ней мужа сама Сильвия. И, как ни удивительно, ощутил острую потребность поддержать ее, успокоить. Оказалось, он никогда не переставал любить свою странную непредсказуемую сестру, просто запрещал себе об этой любви думать.