Юрий Евгеньевич Деген
Волшебный улов
Четырнадцать стихотворений
Отпечатано в Баку в типографии Плетницкого под наблюдением И. С. Бернштейна в количестве 200 экземпляров, из коих 25 нумерованных и один именной.
Обложка и марка изд-ва по рис. художника С. Телингатер.
Волшебный улов
«А если тронет уст…»
А если тронет уст
Печальных уголок
Осенний ветерок,
Иль травами пахнет
Асфальт или гранит
И сердце защемит,
Иль песня по-утру
Голубкою больной
Впорхнет в твое окно,
Иль маковки церквей
Поверх закатных туч
Осветит солнца луч,
О, знай, любимый друг! –
Во всем, где есть привет
И в чем ответа нет,
К тебе, к тебе одной
Летит моя печаль
Чрез время, через даль.
27 августа 1922 г.
«Погаснет вместе с жизнью чувство…»
Погаснет вместе с жизнью чувство
В веках исчезнет самый след.
И лишь высокое искусство
Нам сохраняет дивный бред.
Лишь языком косноязычным,
Размеренным и мелодичным –
Как бы иного бытия, –
Заговорит душа твоя.
У нас, певцов, чудесный жребий –
Забытое припомним вдруг.
Все – даже облако на небе –
Через века увидит внук!
Пусть для поэта путь тяжелый
Ведет сквозь города и села,
Сквозь мрак и свет, сквозь хлад и зной
Его Фантазии больной.
Пусть нету силы, а волненье
В его душе зажглося вновь,
И страшен этот путь смятенья –
Растет тоска, поет любовь.
Пусть мудростью обремененный,
Поэт, молвою заклейменный,
На чердаке, что нищий бог,
Живет ничтожен и высок. –
Лишь Муза, ясная подруга,
Заглянет на сырой чердак,
За вдохновенный час досуга
Легко утешится чудак.
1922 г. Тифлис.
«Я не забуду сон вчерашний…»
Я не забуду сон вчерашний,
Его я в сердце записал. –
Уют спокойный и домашний,
Наш Николаевский вокзал.
Здесь тишиной и негой веет
Вдали дорожной суеты.
В высоких окнах солнце греет
Морозных кактусов цветы.
Мне все: узоры онемелых
Цветов, и залы сонный вид,
И этот борщ в тарелках белых
О неизменном говорит.
Волшебный сон! Ничто отныне
При всех движеньях бытия,
Ничто нас в стороны не кинет,
Фиалкоглазая моя.
С тобой я буду неизменно. –
И к милым ботикам твоим
Я молодость мою смиренно
Кладу движением слепым.
1921 г. Персия.
«Еще одно, быть может, записать…»
Еще одно, быть может, записать
Осталось мне взволнованное слово.
О, смерть, звенит, звенит твоя коса
И опуститься надо мной готова.
О, как судьбу свою превозмогу,
Как в жадном сердце заглушу желанья,
Когда забьют последнюю доску
В моем гробу в печальный час
прощанья?
И что скажу, когда наступит срок
И поле мертвых станет Судным полем,
Да, что скажу я, если спросит Бог:
– Что сделал ты в своей земной юдоли?
Ведь не смогу примером привести
Ни добродетель я, ни крепость веры.
Лишь в летопись поэзии занести
Мне удалось тревожные размеры.
Да, так я шел. Прошедши двадцать лет,
Я поздно понял, что любовь – в смиреньи,
И, может быть, я не сдержал обет
И не сумел дать счастья милой Ксении.
1918 г. Тифлис.
«Шуми, шуми, Каспийская волна…»
Шуми, шуми, Каспийская волна,
И в берег бейся тихого залива.
Я растерял любимых имена
По легкой воле женского порыва.
С тобой нам участь общая дана –
Наш путь идет не прямо и не криво
Тебя ветрами гонит прихотливо.
Меня тоской и цель у нас одна.
Но чтоб уйти из замкнутого круга
Я и минуты не отдам досуга.
Так безрассуден в мудрости своей.
А ты не сносишь рабства и цепей,
И громкой ширью вспененных зыбей
Идешь, хрипя, на недруга и друга,
1920 г. Баку.
«Так легко разрушена ограда…»
Так легко разрушена ограда,
А любовь не выдумать опять.
Все я принял твердо так, как надо,
Так как должен юноша принять.
Что-ж с того, что отдал слишком много,
Даже больше, чем хотел, иль мог? –
Все и ты, Фиалочка, от Бога
Мне дана была на краткий срок.
И теперь одно я только знаю –
Уж ничем не вызову тоску!
Я цветов твоих не сохраняю,
Я твою любовь не берегу.