1920 г.
«Ведь каждый день и каждый год…»
Ведь каждый день и каждый год,
Как бы на тризне,
Воспоминание вернет
Нас к прошлой жизни.
И, вот, я пристально смотрю
На то что было,
На эту нежную зарю,
Что так уныла.
Сияй, сияй последний час
Чудесной встречи,
Что и теперь, как прежде, нас
Так зло калечит.
Я говорю: благословлен
В январских звездах.
Связавший нас на долгий плен
И самый воздух!
1920 г.
«Взыграй, о море, непогодой!..»
Взыграй, о море, непогодой!
Взбунтуйся, дикий океан!
Да, это я с моей свободой
Пришел к тебе, богат и пьян.
Пусть слышит небо голубое
Грозу возвышенных стихов…
Да, это я пришел с тобою
Делить веселие ветров!
Я помню, – губы побелели
От страшных слов, платок в руке
Какие грозные недели
Я проводил в своей тоске!
Но прежней муки не осталось. –
Пересказав любовь стихам,
Мою тоску, мою усталость
Я подарил чужим краям,
Я шел, как все, тропою волка,
Путь этот медлен и свиреп. –
Я шел и медленно и долго
И не сломился, но окреп.
Спокоен взор, покаты плечи,
Теперь вернулся я и вот –
Нет ничего прекрасней встречи
Моих стихов и шума вод.
Друг другу вновь так жадно вторим,
Свиданьем радостным полны, –
Так говорю сегодня с морем
Под гул стиха и рев волны.
И мне ответствует гобоем
И флейтой резкой ураган.
Ветр платье треплет и с прибоем
На берег рвется океан.
1921 г.
«Ненастный дождь и ветр осенний…»
Ненастный дождь и ветр осенний
Над возмущенною Невой.
Остановись, читай, Евгений,
Декрет, измышленный тобой.
Где дом? Где нежная Параша?
Не вспоминай и не зови. –
Как наводненье, буря наша
И в ненависти и в любви!
Беги! Не говори с Невою.
В ней страшная угроза есть:
Своей безумной головою,
Евгений, ты рискуешь здесь.
Что за тоска. Жизнь не живая!
Остановиться и опять,
Свое бессилье сознавая,
От неизбежного бежать.
Что значит твой душевный ропот?
Что значит самый голос твой?
Ты слышишь этот тяжкий топот
По деревяной мостовой? –
Евгений! все поймешь впервые,
Лишь остановишься, дабы
Пасть под копытами России,
Грозою вздетой на дыбы.
1921 г. Персия.
«О, Боже мой, откуда беспорядок…»
О, Боже мой, откуда беспорядок
В квартире антиквара чудака?
К чему-то Гарднера лубочная фигурка
Лежит на снятом со стены Коро.
Повешен криво с видом Петербурга
Эстамп над александровским бюро.
Зеленый севр не за стеклом зеркальным,
А на столе, средь вороха газет.
Зачем хозяин выглядит печальным,
Брюзжит, закутан в полосатый плед,
И старый кот, его единый спутник,
Мяучит, жалобно задравши хвост?.
Ведь здесь, что праздники, летели будни,
Здесь мерной жизни ход был тих и прост –
Он собирал от фарфора до книжек,
Всю рухлядь милую к себе в музей.
Ему вот эти вещи были ближе
Любовницы, жены, или друзей.
Душа вещей, душа вещей прекрасных!
Ты говоришь не всем и не всегда,
Но твой язык, что легкий вздох из гласных,
Ловил старик уж многие года.
И вдруг Октябрь, что светопреставленье,
Или девятый и последний вал!
Мяучит кот, урчит живот в томленьи
И от забот чудак совсем устал.
В первые в жизни встал вопрос проклятый –
Еда, дрова. Где-ж деньги взять ему?
Пошли с торгов любимые пенаты.
Он продал все в голодную зиму.
Скорей бы смерть сомкнула хладом вежды,
И смертный мрак, закрыл бы жизни мрак.
Вот так живут, без света, без надежды
Голодный кот и антиквар чудак.
1922 г.
«Вы помните лихой парад…»
Вы помните лихой парад
Пред государем Николаем,
Попки, кричавшие ура
И здравия желаем?
Вот этот дряхлый генерал, –
Ну, неужели позабыли? –
Перед полками гарцевал
На английской кобыле.
Морозный был и ясный день
Их нет для генералов боле! –
Познать пришлось им ряд ступень
Паденья поневоле.
И этот самый генерал,
Непобедимый на параде,
Его сегодня я видал,
Он просит Христа ради.